Беа молча наблюдает за мной.
— Вообще-то, это отец Квинна отвечал за миссию, — осмеливаюсь я сказать.
— Квинн?— бормочет ребенок в полуобморочном состоянии. Беа заставляет ее замолчать.
Итак, маленькая знает Квинна, что могло бы значить, что он был здесь. И, возможно, вернется назад. Я наблюдаю за Беа еще пару мгновения, но ее лицо ничего не выдает.
Как я должен узнать, не познакомилась ли девочка с ним в Роще, когда он был пойман мятежниками?
Я снова копаюсь в рюкзаке и вытаскиваю упаковки пенициллина, выдавливаю одну таблетки и подаю ее ей.
— Антибиотик, — недоверчиво она смотрит на мою руку. — Если бы я хотел сделать ей больно, я бы воспользовался оружием, — говорю я. — Теперь убери, пожалуйста, нож.... пожалуйста.
Все еще держа нож в руке, Беа хватает таблетки. Некоторое время я думаю обезоружить ее, тем не менее, сдерживаюсь.
Я роняю таблетки в ее руку и снова отступаю на несколько шагов. Она аккуратно приподнимает малышку и просовывает медикаменты между ее губами и заставляет ее сделать глоток из бутылки.
Девочка умудряется проглотить таблетки, прежде чем снова закатывает глаза. Она не выглядит на грани истощения.
Во время обучения нас предостерегали о террористах, и моя голова полна картинок широкоплечих парней с винтовками и гранатометами.
Я не представлял, что существует что-то столь жалостное: ребенок, которого провожает в последний путь девушка с впалыми щеками, которая сама борется за каждый вдох при помощи ее грязного прибора для дыхания на солнечных батареях.
— Я могу связаться с Куполом по рации, — говорю я. Я сомневаюсь, что Джад будет готов помочь в этом, но она же просто ребенок, которому нужно помочь.
Это самое малое после всего, что я сделал с ее домом. Ее родители тоже были в Роще? Оно тоже поглотило ее?
— Только попытайся вызвать кого-нибудь, и я зарежу тебя, — говорит Беа.
Я поднимаю руки вверх.
— Все понял.
Внезапно она взрывается: вскакивает и ударяет меня руками в грудь.
— Как ты можешь так говорить? Ты ничего не понимаешь!
Я пристально смотрю на нее и отклоняюсь назад.
— Мой отец тоже погиб во время восстания.
— Это нельзя сравнивать. Мои родители были хорошими людьми. Твой отец был... он был...
— Он был засранцем, — говорю я, и она моргает. Я выжидаю, так как не хочу говорить лишнего. — Но я хотел бы любить его больше.
В ее глазах появляются слезы.
— Если кого-то теряешь, всегда хотел бы любить его еще больше, — она трет глаза и пыхтит. А затем начинает реветь, прижав руки к лицу, чтобы сдержать всхлипывания.
Я никогда так не плакал. Моя мама провела бесчисленное количество дней в кровати, кашляя и стоная, до тех пор, пока однажды утром она не ушла, и шумы сменила тишина.
Один единственный раз я плакал по ней, очень тихо, один в моей комнате. Почему я не оказал ей последнюю честь и не горевал о ней правильно?
Я снова копаюсь в рюкзаке и вытаскиваю радиостанцию. Беа смотрит наверх.
— Нет, — говорит она, уже снова готовая напасть.
— Ты скоро будешь копать ей могилу, если она не попадет в больницу.