«Теория заговора». Историко-философский очерк: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Обратимся в данном контексте к социально-философскому наследию уже не раз упоминавшегося в нашей работе К. Поппера. В своей работе «Открытое общество и его враги» английский философ представляет концепцию, в рамках которой анализируется два типа социально-политического устройства: «открытое общество» и «закрытое общество». Заимствуя последние два понятия из поздних работ А. Бергсона, Поппер в некоторой степени абсолютизирует их, рассматривая историю как перманентное противоборство сторонников «закрытого» и «открытого» общества. Нам даётся следующее определение двух названных обществ: «Мои термины основаны на рационалистическом различении: закрытое общество характеризуется верой в существование магических табу, а открытое общество в моём понимании представляет собой общество, в котором люди (в значительной степени) научились критически относиться к табу и основывать свои решения на совместном обсуждении и возможностях собственного интеллекта»^{255}.

Анализируя историческую процессуальность и развитие социально-философской мысли, Поппер выделяет в них, в первую очередь, тенденции к усилению влияния концептов «закрытого общества» или «открытого общества». Соответствующие типы обществ находят своё персонифицированное выражение. Так, к апологетам «закрытого общества» относятся Гераклит, Платон, Маркс. Рассуждая о близости позиций Гераклита и Платона, учёный делает важную оговорку. Гераклит отождествляет законы развития общества с космическими замкнутыми циклами, для которых неизбежным представляется период энтропии. Для Платона же история, несмотря на её несомненную соотнесённость с космическими метаморфозами, всё же зависит от усилий, предпринятых человеком. «Однако не подлежит сомнению его вера в то, что мы имеем возможность человеческим или, скорее, сверхчеловеческим усилием переломить эту фатальную историческую тенденцию и положить конец процессу распада»^{256}, — пишет К. Поппер.

Как известно, в своей политической философии Платон делает упор на два момента: критику демократии, которую он считает наихудшей формой правления, и противопоставление демократии идеального государства. Последнее представляет собой вариант жёстко закреплённого кастового общества. Поппер делает довольно неожиданный вывод о том, что политическая философия Платона первична по отношению ко всей его системе. Таким образом, учение об идеях индуктивно выводится из политического мировоззрения античного философа. Для Поппера большое значение имеет социально-исторический фон, на котором развивается философия Платона. Последствия Пелопоннесской войны оказываются весьма драматичными для афинского общества. К итогам неудачной военной кампании относится возросшая критика в адрес демократических институтов как возможных причин военных неудач. Сам же Поппер, объясняя поражение Афин, ссылается на конспирологический фактор: «Основная ответственность за поражение в войне ложится на олигархов-предателей, которые непрерывно вступали в заговоры со Спартой»^{257}.

Платон, будучи критиком демократии, пытается на теоретическом уровне обосновать антидемократические принципы правления, используя, по существу, манипуляционные технологии. «Платон чувствовал, что программу Старого олигарха нельзя возродить, не основав её на другой вере — на убеждении, которое вновь утвердило бы странные ценности племенного строя, противопоставив их вере открытого общества. Людям следовало втолковывать, что справедливость — это неравенство и что племя или коллектив стоят выше индивидуума»{258}. С этой целью, по мнению Поппера, Платон в своих диалогах искажает реальные обстоятельства суда над Сократом, приведшего к гибели великого античного мыслителя. Фальсификация объясняется тем, что в действительности Сократ не только не был противником демократии, но, напротив, к его гибели имели прямое отношение афинские олигархи. Искажения, привнесенные Платоном как в освещение хода судебного процесса, так и в изложение собственно философских взглядов Сократа, становятся фатальными для последующих поколений, для которых свидетельства нечестного ученика закрывают подлинную фигуру учителя.

Итак, на основе сказанного мы можем сделать ряд выводов. Во-первых, Поппер, как нами уже это было показано, рассматривает «теорию заговора» в контексте функционирования «закрытого общества», которое, по мнению английского философа, является тупиковой ветвью социального прогресса. Во-вторых, «теория заговора» ущербна и с методологических позиций, так как является одной из разновидностей исторического эссенциализма. Таким образом, доказывается как научная несостоятельность конспирологии, так и негативность её воздействия на социально-исторические процессы. Но критически рассуждая как о «теории заговора», так и о «закрытом обществе» в целом, Поппер, как мы видим, во многом обосновывает свою позицию исходя из конспирологических факторов. Тем самым имманентно исследователь приходит к признанию конспирологии в качестве необходимого инструмента социального познания.

Близкий пример «неожиданного» признания содержательной ценности «теории заговора» мы обнаруживаем у уже знакомого нам Д. Пайпса. Последовательный критик конспирологического мышления внезапно для себя и читателя заявляет о реальности существования «тайных обществ» и их глубоком воздействии на мировую историю. Открытие относится к двум ключевым событиям XX века — Октябрьской революции в России и приходу нацистов к власти в Германии в тридцатые годы прошлого столетия. В деятельности партии большевиков американский исследователь усмотрел планомерную реализацию конспирологической установки. «Ленин в своих сочинениях изобразил “монополистический капитализм” как сплочённую группу, которая навязывает собственные интересы остальному обществу, тайно захватывая власть в государстве. Если такими методами могут преуспевать капиталисты, почему бы к ним не прибегнуть социалистам?»^{259}. Приняв на вооружение «теорию заговора», Ленин, по мнению Пайпса, приступает к реализации своего плана. Автор приводит высказывание Л. Шапиро, взятое из его книги «Коммунистическая партия в Советском Союзе», призванное подтвердить конспирологическую природу партии большевиков: «Верный однажды задуманному, Ленин организовал свою партию как небольшую засекреченную иерархическую структуру, основой которой стал тесный кружок заговорщиков, лично преданных своему руководителю -Ленину»^{260}. Пайпс, понимая, что «тесный кружок заговорщиков» вряд ли мог в реальности претендовать на нечто большее, чем социальное прожектирование в рамках самого «кружка», усиливает конспирологическую составляющую большевистской партии, ссылаясь на мнение Д. Эннана, назвавшего большевиков «самым успешным национальным тайным обществом за все времена». Отметим, что данное определение Эннана, мягко говоря, удивляет. «Национальное тайное общество» не имеет ничего общего ни с теорией, ни с практикой большевизма, отстаивающего, как минимум, принципы интернационализма.

Ещё больше вопросов возникает, когда Пайпс переходит к рассмотрению конспирологического аспекта деятельности нацистов, Гитлера и его окружения. Делается шокирующее заявление о том, что в основе функционирования нацистской партии можно обнаружить влияние иезуитов и масонов. При этом Пайпс, в отличие от самих конспирологов, не утруждает себя поиском большого количества доказательств своих экстравагантных утверждений. Базисом выступают частные моменты, получающие масштабы невероятных обобщений: «От иезуитов он заимствовал модель, которая легла в основу сил СС (поэтому Гитлер обращался к руководителю СС Генриху Гиммлеру, называя его “Мой Игнаций” (my Ignatius)»^{261}. Видимо, для автора остаётся неведом факт нацистского неприятия католической церкви, которую они считали конкурентом, предлагающим западному обществу, наряду с коммунистами, альтернативу современной им модели капитализма. Кроме того, не указывается частотность подобных обращений и их характер. Возможно, что Пайпс принимает за доказательство «иезуитского характера» СС специфическое чувство юмора Гитлера и его однопартийцев[14].

Связь же нацистов с масонством, напротив, определяется через чрезмерное обобщение. Специфической масонской чертой НСДАП, по мнению авторитетного автора, выступает «структура иерархического ордена». Здесь мы фиксируем в первую очередь фактическую ошибку. Естественно, что масонство не является «орденом» — особым религиозным объединением, о природе которого мы уже говорили выше. Во-вторых, «иерархическая структура» — слишком абстрактное определение, равно применимое ко множеству социальных объектов, не имеющих зачастую между собой ничего общего. Но Пайпс идёт ещё дальше, выдвигая следующее доказательство конспирологического генезиса нацистской партии. Этим доказательством выступает указание на заимствование методов борьбы нацистов у своих главных врагов — евреев. Оказывается, что действия Гитлера идентичны планам, представленным в «Протоколах сионских мудрецов». Таким образом, заведомая «фальшивка», «плод воспалённого антисемитского сознания», «собрание параноидальных фантазий» становится основой одного из крупнейших социальных экспериментов в истории. Пайпс противоречит здесь не только себе, но и подавляющему большинству критиков «теории заговора», для которых «Протоколы» являются как раз ярким примером, демонстрирующим абсурдность, оторванность от социальной реальности конспирологического сознания. Парадоксально, но как раз Пайпс демонстрирует определённую «нелогичность», говоря следующее: «Обвинив евреев в намерении захватить власть над миром и ссылаясь на поддельные “Протоколы” как на доказательство еврейского заговора, нацистский лидер следовал “Протоколам” во многих отношениях и строил свою диктатуру на основании дьявольских теорий, изложенных в этих документах»^{262}. Не замечая того, исследователь превращается в невольного апологета «Протоколов», стремительно трансформирующихся в своего рода пособие по захвату мировой власти с высоким коэффициентом полезного действия. По этому поводу П. Найт не без иронии замечает: «Настойчивое стремление Пайпса следить за чётким разделением допустимого и параноидального доходит до крайности (можно даже сказать до параноидальной крайности)»^{263}. И, действительно, как мы видим, настойчивое желание опровергнуть «теорию заговора» оборачивается ещё большей «теорией заговора». Возникает определённый соблазн дешифровать подобный феномен, используя тот самый фрейдистский инструментарий, к которому так охотно обращаются критики конспирологии. В этом случае «теория заговора» есть объект вытеснения, сущность которого заключается в скрытом подсознательном тяготении к «теории заговора» — к параноидальному мышлению. Поэтому таким не по-научному экспрессивным отрицанием пропитаны страницы, невольно провоцирующие ощущение скрытого благоговения перед подобными «дьявольскими теориями». Тем не менее, мы на обширном фактическом материале доказали, что критика «теории заговора» не всегда является критикой в современном понимании этого слова.

Обратимся теперь к вопросу об особенностях взаимодействия тех или иных форм реально существующих нелегитимных объединений с конспирологической схемой. Подчеркнём, что в контексте «теории заговора» даже реальное тайное общество неизбежно претерпевает некоторые изменения, без которых оно не может в полной мере считаться конспирологическим «тайным обществом». А. Дарол замечает по этому поводу: «Ограниченное членство и, соответственно, особое значение принадлежности к “избранным” наблюдается в большинстве клубов и ассоциаций, где нет ничего тайного. Во многих организациях люди пользуются условными знаками, паролями и прочими кодами, и каждая группа стремится к достижению той или иной цели»^{264}. Поэтому с неизбежностью трансформация затрагивает многие важные аспекты бытования тайных обществ. В первую очередь это касается генезиса «тайного общества». Большинство действительных тайных обществ возникают как реакция на ту или иную социальную проблему, ставя перед собой, соответственно, чётко определённые политические, социальные, религиозные задачи. Выполнение этих задач и происходит в рамках политического заговора. Так, мы можем рассматривать деятельность декабристов вне приёмов конспирологического подхода. С этих позиций восстание декабристов «вписывается» в традиции, заложенные ещё в XVIII веке, дворцовых гвардейских переворотов, столь существенно влиявших на вектор развития российской истории. Отечественная историческая наука ещё в недавнем прошлом всячески подчёркивала ложность подобных сравнений, трактуя декабрьские события 1825 г. в качестве одного из важнейших этапов становления революционной борьбы в России.

Заметим, что и в контексте конспирологической парадигмы происходит существенная переоценка событий, приведших к попытке переворота 1825 г. Дело вовсе не в этической переориентации, меняющей позитивное отношение на негативное. Происходит структурное изменение логики понимания событий и людей, в них участвующих. На передний план выносится априорное наличие «тайного общества», возникшего задолго до самих декабристов. Ситуация усугубляется и усложняется тем, что проникнуть в скрытые замыслы заговорщиков нелегко из-за системы «матрёшечной» организации. Вот как об этом говорит один из виднейших конспирологов начала XX века: «Явные ложи служили удобным прикрытием тайных капитулов и ареопагов. Так, например, за военно-морской ложей “Нептун” скрывалась тайная ложа Гарнократа. За военными ложами скрывался и масонский “Союз благоденствия”, в который входили почти все будущие декабристы»^{265}. Конспирологи подчёркивают тот факт, что некоторые из участников выступления на Сенатской площади даже до конца не осознавали, в каком типе общества они принимают участие, что в принципе отвечает реалиям той ситуации. Более того, обратим внимание на то, что многие так называемые «декабристы» имели весьма опосредованное отношение к собственно декабристским тайным обществам. Как отмечает современный отечественный исследователь: «Есть случаи, когда авторы показаний утверждали, что знали о цели и существовании «тайного общества», но формально не являлись его членами, или, наоборот, признавая себя членами, утверждали свою полную неосведомлённость о его цели и программе»^{266}.

Поэтому, на наш взгляд, политический заговор как таковой и его конспирологическая интерпретация, включающая некоторые действительные, реально произошедшие события, не могут рассматриваться в едином исследовательском контексте.

ГЛАВА 4.

Трансформация «теории заговора»: от расовой конспирологии к социоцентрической модели

Необходимо чётко различать такие понятия как «теория заговора» и ксенофобия. В отличие от «теории заговора», ксенофобия представляет собой интуитивно-эмоциональное отторжение, неприятие представителей иного этноса, расы. Как правило, ксенофобская реакция индифферентна к рассмотрению социально-политических форм организаций отторгаемого объекта. Данный вид реакции ситуативен, последующая апелляция к религиозным, этическим, историческим различиям уже выходит за рамки ксенофобии и принимает форму национализма. Именно национализм рационализирует, придаёт дискурсивность и культурную легитимность архаико-эмоциональным проявлениям ксенофобии, поднимая её на более высокий уровень. «Национализм как идеология или как социальное движение — явление исключительно нового, “модерного” времени; он не известен в странах, не затронутых процессом модернизации. Национализм возникает как специфическая идеология массовизации, то есть как формирование представлений о коллективной общности и целостности, охватывающих все прочие социальные образования, которые существовали прежде: сословия, конфессии, территориальные или этноязыковые общности и группы»{267}, — отмечают современные исследователи. Поэтому необходимо чётко отличать национализм от внешне похожих на него образований и явлений: этноконфессиональные общности, этноплеменные формы солидарности и, в нашем случае, проявления ксенофобии.

Ксенофобия и национализм различаются не только содержательно, но и по месту бытования. Ксенофобия может существовать, естественно с различными степенями проявления, как в традиционном, переходном, так и в модернизированном обществе. «Теория заговора» же, как и национализм, свойственны исключительно модернизированным обществам. Традиционным обществам «теория заговора» не нужна, все практические задачи находят своё решение при актуализации архетипов, устойчивых к самым сильным социально-политическим потрясениям.

Практическое объяснение этому находим при обращении к социологической теории Ф. Тенниса. Согласно его точке зрения, всё богатство социальных форм, общественных институтов сводится к двум основным видам: общности (Gemeinschaft) и обществу (Gesellschaft). Общность берёт своё начало в семье, в которой органически сочетаются функции собственно социальные (иерархия) и горизонтальные связи. Именно родовые связи внутри общины позволяют ей сохранять или восстанавливать устойчивость при самых неблагоприятных условиях. «Основанное на кровных узах сосуществование делает общность особенно сильной и стабильной формой социальной системы. Даже будучи разлучёнными, например, территориально разделёнными, члены общности по существу остаются связанными между собой»^{268}. Исходя из этой позиции, общинное единство ощущается как единственная возможность сохранения индивида, возможность индивида обрести некоторую ментальную и социальную устойчивость в зыбком и зачастую неопределённом внешнем мире.

С другой стороны, устойчивость оборачивается инстинктивным желанием оградить подобный вид связей, отношений от любого внешнего воздействия. Воздействия могут принимать совершенно различные формы: культурные, политические, экономические и т. д. «Попав в иноэтническую среду, человек мгновенно обнаруживает различия в языке. Определённый дискомфорт и неловкость создают и менее значимые этнические определители, или маркеры, например, одежда, пища, манера общения»{269}. Но первой формой данного влияния становятся непосредственные, личностные контакты с представителями иных обществ, этносов, рас. Поэтому ксенофобия и выступает как отражение коллективного неприятия потенциальной возможности изменения (деформации) общинного бытия. Приведём высказывание по этому поводу известного американского писателя Г. Ф. Лавкрафта: «Китайцы считают наши манеры плохими, наши голоса — хриплыми, наш запах — тошнотворным, а нашу белую кожу и длинные носы — омерзительными, словно проказа. Испанцы считают нас пошлыми, грубыми и неуклюжими. Евреи… искренне полагают, что мы дикие, садистские и по-детски лицемерные. Так каков же ответ? Просто держитесь как можно дальше от массы всех этих почти равных и высоко развитых рас»{270}. Говоря об относительности национальных и расовых стереотипов, писатель делает парадоксальный вывод об их внутренней, внеэмпирической истинности. Размышляя о специфике возникновения особого типа англосаксонского протестанта, сформировавшегося в Новой Англии, Лавкрафт подчёркивает, что это стало возможным лишь при условии сохранения социокультурной и этнической замкнутости. Причём этническая изолированность имеет куда большее значение по сравнению с социокультурной. Для Лавкрафта — родившегося и проведшего молодые годы в Новой Англии, недолгие годы жизни в Нью-Йорке были особенно неприятны из-за постоянных контактов с «новыми американцами», самого разного этнического и расового происхождения.

Приведём здесь высказывание Ж.-П. Сартра, исследовавшего истоки юдофобии на материале французского общества: «Антисемитизм — это примитивная манихеистская концепция мира, в которой ненависть к еврею заняла место главного объяснительного мифа. Речь тут идёт не об изолированном мнении, а о глобальном выборе ситуационным человеком самого себя и своего взгляда на мир»^{271}. Уровень рефлексивности ксенофобии всегда невысок, но впоследствии ксенофобские настроения могут включаться в более высокие интеллектуальные формы. Но всё же неприятие на инстинктивно-эмоциональном уровне и здесь является исходным. Показательны и важны в данном контексте слова П. Дриё ла Рошеля, размышляющего по поводу истоков своего неприятия евреев. Говоря о себе как об «умном антисемите», то есть, стараясь нивелировать эмоциональный фактор рациональными доводами, французский писатель всё же вынужден признать следующее: «Прежде всего я испытываю к ним физическое отвращение, конечно. Потом я нахожу их не очень умными, не очень глубокими. И совсем неартистичными. Лишёнными вкуса, чувства меры. Эта их манера никогда не чувствовать того, что они заставляют чувствовать нас самих»^{272}. Заметим, что отторжение Дриё начинается с важной оговорки: неприятия на уровне бессознательного, дополненного затем отрицанием интеллектуального характера: «неумные», «неглубокие». Завершается же эскапада обвинением в изначальной чуждости евреев французскому этносу: невозможностью соединения евреев и французов в иррационально-эмоциональной сфере. Другим примером сочетания рационального и инстинктивного в толковании «образа чужого» может служить фигура Т. С. Элиота. Тонкий поэт и рафинированный интеллектуал, Элиот на протяжении всей своей жизни отстаивал тезис о самобытной «европейской культуре», фундаментом которой выступает христианство. Поэт неоднократно выражал беспокойство по поводу явных признаков её упадка, связывая их с деформацией внутри самого общества. Причина же тому — наличие «агентов разрушения», субъектов изначально чуждых «духу и плоти» европейского мира. Так, в прочитанной в США в 1933 году лекции «Поклоняясь чужим богам», Элиот заявляет о «нежелательности присутствия в однородном по национальным и религиозным признакам обществе большого числа евреев-вольнодумцев, нарушающих социальную гармонию общины»^{273}. Обратим внимание на то, что поэт делает упор на морально-религиозной стороне своего неприятия «евреев-вольнодумцев». Это должно свидетельствовать о более высоком рефлексивном уровне его «антисемитизма», перерастающем «обычную ксенофобию». Но в недавно опубликованной работе «Т. С. Элиот: Антисемитизм и литературная форма» Э. Джулиуса приводится более широкий ряд примеров, демонстрирующих, что к объектам отторжения у Элиота относились не только евреи: «Джилиус вписывает антисемитизм Элиота в характерную политкорректную схему “расизм, шовинизм, антисемитизм” и теорию “инаковости” (“Other”). В разделе “Антисемитизм, женоненавистничество, расизм” исследователь замечает: “Вот “негры” Элиота. В его творчестве “женщины”, “евреи” и “негры” являются чужаками, хотя и не вполне взаимозаменимы”»^{274}. Как мы видим, пусть и с известными оговорками, основанием неприятия «евреев-вольнодумцев» выступает всё-таки инстинктивное отторжение, связанное с целостным переживанием мира, для которого всякий инородный элемент (евреи, негры, гомосексуалисты) есть вызов подобной целостности. Об этом рассуждал Элиот в своей известной работе «Идея христианского общества». Образцом христианского общества выступают община или приход, функционирование которых во многом определяется их замкнутостью или даже самоизоляцией: «Религиозная жизнь людей была бы во многом делом поведения и следования традициям; социальные обычаи приобретали бы религиозные санкции; без сомнения, появилось бы много лишнего, не связанного с верой, в местных обычаях и обрядах, которые, в случае привнесения в них слишком большой доли эксцентричности или суеверия, были бы корректируемы Церковью, но которые, с другой стороны, способствовали социальной крепости и согласию»^{275}. У Элиота «социальная крепость и согласие» мыслятся как следование определённому социокультурному кодексу, исполнение которого фактически невозможно без этнической и религиозной унификации.

Данные интеллектуальные формы отражают, как уже отмечалось выше, процесс социокультурной самоидентификации. Апелляция к биологическим сторонам часто используется конспирологическими авторами. Без сомнения, здесь наблюдается как наложение натуралистической версии «теории заговора», так и индивидуальные ксенофобские убеждения.

В качестве весомого примера сошлёмся на случай А. Гитлера. В так называемой «библии нацизма» «Моя борьба» он достаточно подробно рассказывает об истоках своего антисемитизма. Живя в Линце, будущий фюрер фактически не сталкивался с еврейской диаспорой. Те же немногие евреи, с которыми ему приходилось общаться, представляли собой ассимилированный вариант европейского еврейства, то есть внешне не отличались от прочих «добропорядочных» немцев. Только переехав в Вену, Гитлер смог увидеть евреев «настоящих»: «Проходя однажды по оживлённым улицам центральной части города, я внезапно наткнулся на фигуру в длиннополом кафтане с чёрными локонами. Первой моей мыслью было: и это тоже еврей!»{276}. Идентификация евреев становится возможной только при наличии ярко выраженных внешних черт, служащих границей, отделяющих один этнос от другого. Наиболее сильным, биологически заданным маркером подобного разделения служит обоняние. Продолжим цитирование «нацистской библии»: «Что касается нравственной чистоты, да и чистоты вообще, то в применении к евреям об этом можно говорить лишь с большим трудом. Что люди эти не особенно любят мыться, это можно было видеть уже по их внешности и ощущать, к сожалению, даже с закрытыми глазами. Меня по крайней мере часто начинало тошнить от одного запаха этих господ в длинных кафтанах»{277}.

То, что указанная ссылка на обоняние (присутствующая также и в высказывании Лавкрафта), как наиболее архаичный, и поэтому весьма сильный способ различения «свой/чужой», свидетельствует и текст отечественного конспиролога: «О какой культуре евреев можно говорить, если, по выражению одного сиониста: “израильским Евам отведена роль вьючных животных и родильных машин”. Или ещё: где появляется и начинает проживать еврей, то оттуда хоть беги, поскольку обнаруживается исчезновение гигиены и появление грязи и вони. Может быть, в Израиле чисто? Отнюдь. Туристов всегда поражает, что город Вифлеем, где родился Христос, содержится в невероятной грязи»^{278}. Отметим, что аргументация автора, направленная против евреев, носит двойственный характер. Слова безымянного «сиониста» о печальной судьбе женщин в еврейском мире у автора не вызывают бурной реакции, не становятся поводом к дальнейшим размышлениям. Они играют роль иллюстративного материала, служат достаточно отвлечённым подтверждением общего тезиса о порочности евреев. Вторая часть высказывания, усиленная экспрессивной лексикой («грязь», «вонь»), отмечена ярко выраженной субъективностью, не оставляющей сомнений в авторской позиции.

Заметим, что в некоторых случаях ксенофобские проявления могут содержать в себе элементы, соотносимые с «теорией заговора». Обратимся для подтверждение этого положения к деятельности Британского союза фашистов (БСФ), возникшего в Великобритании в тридцатые годы прошлого века. В агитационной работе БСФ значительное место занимала антисемитская пропаганда, с помощью которой руководители партии стремились привлечь в ряды Союза представителей среднего класса. На страницах изданий БСФ, в публичных выступлениях его лидера — О. Мосли звучали многочисленные обвинения в адрес проживающих в Англии евреев. Отечественный исследователь БСФ пишет о характере обвинений следующее: «Идеологи Союза фашистов стремились доказать всевластие и антибританский характер деятельности евреев, обвиняли еврейских финансистов в том, что они вкладывают деньги за пределы страны и тем самым не способствуют развитию английской промышленности, переживавшей в первой половине 30-х годов трудные времена. Кроме того, лидеры Союза фашистов утверждали, что евреи используют потогонную систему на принадлежащих им предприятиях и применяют нечестные методы конкуренции»^{279}. Как мы видим, конспирологические настроения являются следствием реальных социальных конфликтов, затрагивающих интересы конкретных субъектов. Поэтому не случайно, что рост сторонников партии Мосли имел всегда ситуационную природу, соотносясь, допустим, с увеличением безработицы в конкретном графстве. При этом для новоиспечённых членов БСФ идеологические и конспирологические проблемы носили заведомо вторичный характер. Вступление в БСФ для большинства из них было средством решения личных проблем. Для убеждённого же конспиролога решение его личных трудностей и неурядиц — это всего лишь побочный результат деятельности «тайных обществ». Приоритетом выступает решение глобальных вопросов.

Для общественного функционирования необходимо наличие внутри социума связей, являющихся следствием добровольно-нормативных отношений. Тогда индивид вправе выбирать или самоопределяться в качестве основного элемента социальной системы. Безусловно, что коллективные действия и в этом случае присутствуют, но реализуются с совершенно другими целевыми установками. Для подобного взаимодействия свойственны договорные отношения к тем или иным социально-политическим операциям. Их продолжительность и интенсивность зависят лишь от того, насколько субъект считает для себя выгодным и перспективным продолжение данных отношений. Обратимся к мнению В. А. Тишкова, одного из известных современных социальных антропологов: «Когда индивид сталкивается с риторикой национализма… эти призывы могут не влиять на идеально рациональный субъект. Однако рефлексия на внешние призывы зависит от того, как они оформлены и в какой ситуации транслируются, а также есть ли возможность и способность у личности оценить последствия предлагаемого выбора и соотнести с другими возможными стратегиями»^{280}. В любом случае, как мы видим, происходит присоединение или оно отсутствует, индивид отныне является главным элементом социальных процессов.

Как это ни парадоксально, конспирология идеально вписывается в контекст социокультурной модернизации. То, что считалось элементом архаичного сознания, прекрасно адаптировалось в новых условиях информационного общества и даже обрело «второе дыхание». С чем это связано? Во-первых, напомним о сделанном нами выводе, касающемся «интеллектуальной природы» «теории заговора». Складывающееся на наших глазах мировое информационное пространство, невероятная, по меркам совсем недавних дней, скорость передачи информации, стали идеальной средой для конспирологического творчества. Более того, именно по этой причине, как считают сами конспирологи, возможным становится полноценное разоблачение подрывной деятельности субъектов конспирологии. Достаточно ясно об этом говорит известный русский конспирологический автор Д. Е. Галковский. Развивая тезис о Великобритании как о тайном инициаторе важнейших событий российской и мировой истории, он отдаёт должное профессионализму английских спецслужб, сумевших провести ряд блестящих тайных операций (от инспирации Первой мировой войны до развала СССР). Но в условиях развития информационного общества методы, применяемые всего несколько десятилетий тому назад, оказываются устаревшими и абсолютно неэффективными: «Это хорошо продуманная и оплачиваемая система лжи, у которой есть только один недостаток. Она совершенно не рассчитана на существование в условиях гиперинформационного общества с интернетом и мультикультурным менталитетом нового поколения. Это архаика»^{281}. «Теория заговора», как мы уже отмечали, доказала свою живучесть и статус архаического артефакта ей явно не угрожает.

Во-вторых, «теория заговора», как это ни странно звучит, только сегодня получила глобальное измерение, приобретя адекватный инструментарий. Произошедший отказ от натуралистического варианта «теории заговора», оказался созвучен «духу эпохи», с одной стороны, а с другой — отразил процесс, идущий внутри самой «теории заговора». Как мы уже говорили, конспирология достаточно динамична: это одно из объяснений её устойчивости. Частные, авторские конспирологические теории практически всегда служат объектом жёсткой, пристрастной критики со стороны самих же конспирологов. Исключение составляет свод работ «классиков», но и этот высокий статус не является гарантией абсолютного и постоянного признания. Произошедшее смещение из области расовой конспирологии на уровень социальный не подорвало внутреннего единства самой «теории заговора», её имманентной истории. На этом процессе перехода мы остановимся более подробно, ибо он наглядно демонстрирует потенциал конспирологии, способность «вживляться» в общество на фоне самых динамических процессов.

Что, собственно, означает подобный переход? На первом этапе развития конспирологии наличие тайного мирового заговора объяснялось наличием определённого этноса, ставящего перед собой целью достижение тотального господства. Названный тип по времени возникновения соотносился с эпохой Просвещения, он совпадает с ней не только хронологически, но и использует методологические наработки XVIII столетия. Содержательно «теория заговора» замыкается на двух взаимосвязанных схемах. В первой — субъектом заговора выступают «масоны», во второй — «евреи». Нередко эти субъекты объединяются, что прослеживается в работах многих конспирологов позапрошлого и начала прошлого века. Причём эта связь не была результатом случайного, произвольного выбора, но достаточно жёстко соотносилась с натуралистическим вариантом конспирологии. Если в еврействе подчёркивалась расовая чуждость европейскому миру, что с неизбежностью вело к «тайной войне еврейской расы» против европейских народов[15], то масонство становилось носителем космополитического начала. Космополитизм в трактовке натуралистической конспирологии лишался любых расовых, а тем более национальных черт, что и служило маркером его социальной опасности. Отказ от расовой самоидентификации, при наличии разветвлённой системы «лож», то есть «тайных обществ» с фатальностью обрекает масонство на противостояние социальному большинству. В этом противостоянии масонство и еврейство, несмотря на внешнее несовпадение и даже противоположность, оказываются естественными союзниками. Первая проверка подобного союза — Великая французская революция, демонстрирует эффективность подобной связки. Приведём слова, наверное, самого известного французского конспиролога XIX в. Э. Дрюмона, сказанные по поводу возможности несовпадения деятельности масонов и евреев: «Герцог Орлеанский, глава французского масонства, открыто вступивший в заговор против своего двоюродного брата, не мог отговориться незнанием; он был в близких сношениях с евреями и знал, что они были руководителями масонства. Граф Глейхер в своей книге “Достопримечательные события” рассказывает, что во время путешествия герцога Орлеанского в Англию, он получил от раввина Фальк-Шека перстень-талисман, кайнаот, который должен был доставить ему престол»^{282}.

Контроль евреев над масонством служит ещё одним доказательством весомости расового фактора; братство «вольных каменщиков», отказавшись от расовой самоидентификации, ничего не смогло противопоставить еврейской экспансии. Обратим далее внимание на многочисленные обвинения масонов в антихристианстве, ставшие почти традиционными в «теории заговора». На наш взгляд, подобные обвинения не столько демонстрируют приверженность конспирологов натуралистического направления религии, сколько служат средством акцентирования выхода масонства за пределы устоявшейся социальной общности, в которой расовые, культурные и религиозные маркеры образуют детерминанту. Христианство с неизбежностью «привязывается» к тому, что Шпенглер в «Закате Европы» называет гештальтом европейского мира, лишаясь значительной степени изначальной метафизичности и интернациональности.

Почему же подобная связка: евреи — масонство теряет актуальность для «теории заговора»? Здесь есть несколько причин. Первая из них заложена в зримом противоречии внутри расовой версии «теории заговора». Стремясь к максимальному этническому дистанцированию, подчеркивающему взаимную чуждость евреев и европейцев-арийцев, конспирологи игнорируют ассимиляционные процессы, строя «чистую модель» конспирологической вселенной. Парадоксально, но многие представители расового направления, при попытке эмпирического анализа, фактически подрывают собственную концепцию. Тот же Дрюмон, утверждая о наличии «еврейского заговора» против Франции, приходит к выводу о неоднородности современной «еврейской расы». Он делит её на две ветви: «северную» и «южную». Принцип разделения носит ярко выраженный социокультурный характер: «южная ветвь» испытывает мощное воздействие романской, преимущественно французской культуры, «северная ветвь» формируется под влиянием немецкой культуры. Оказывается, что, несмотря на изначальную порочность, «южные евреи» сумели воспринять элементы французской культуры и ментальности: «Южный еврей примешивает к своим финансовым предприятиям хоть каплю поэзии; он отнимает у вас кошелёк — того требует племя, но в силу соображений, не лишённых известной возвышенности. Подобно Миресу, Мильо и Перейре он водит знакомство с учёными, издаёт газету, в которой иногда пишут по-французски, ищет общества литераторов и считает за честь видеть их за своим столом»{283}. «Северные евреи» добавляют к своим отрицательным расовым чертам приятие немецкой культуры, которое усугубляет общую негативную картину. Автор рисует весьма отталкивающий портрет «северного еврея»: «В нравственном отношении тщеславен, невежествен, стяжателен, неблагодарен, подл, низкопоклонен и нагл; по наружности он грязен, оборван и покрыт чесоткою»{284}. Получается, что южный тип евреев при всех оговорках демонстрирует позитивные трансформируемые характеристики именно вследствие влияния французской культуры, что, по существу, противоречит расовой доктрине, доказывающей статичность, фатальную заданность расовых свойств. Ещё раз подчеркнем это, сославшись на слова русского конспиролога начала прошлого века: «Расы отличаются друг от друга столь коренными, безусловными и неустранимыми признаками, что игнорировать их существование немыслимо. Устойчивость расовых типов, в свою очередь, настолько сильна и непоколебима, что перемена среды решительно бессильна нивелировать их, наглядным тому доказательством служит в особенности еврейство»{285}.

Желая подчеркнуть различие между двумя ветвями европейского еврейства, Дрюмон связывает «тайную войну» против французской нации с происками «северных евреев»: «Еврейская пресса и банк взяли Гамбетту под своё покровительство и прославили маленького секретаря Кремье великим человеком только потому, что, несмотря на своё итальянское имя, он был еврей немецкого происхождения»^{286}. Следует отметить, что «непоследовательность» позиции Дрюмона не следует понимать как некоторое исключение в расовой конспирологической мысли конца XIX века. Конспирологическая мысль на первом этапе своего существования носила ярко выраженный натуроцентрический характер. Данный период укладывается в рамки столетия: от середины XIX в. до середины XX в. Расовые, этнические особенности определяли, по мнению авторов «теории заговора», схему тотально неизбежного исторического противостояния тех или иных народов. Аргументация биологического толка активно присутствует в работах весьма широкого спектра. Расовые аргументы используются в ряде работ, внешне посвященных религиозной проблематике. Обращение конспирологических авторов к этому вопросу определено важной внутренней проблемой «теории заговора» того периода. Говоря о противостоянии «белой расы», конспирологи, среди прочих определяющих качеств европеоидов, особое внимание уделяют христианству, понимаемому как предикат «белой расы». Сложность возникает при обращении к историческим корням христианства, которое объективно возникает внутри мессианского движения иудаизма и первоначальной средой которого выступает еврейское население Палестины. Краткое обоснование этой проблемы отражено в словах Д. Рида: «Утверждение, что “Иисус был евреем” постоянно употребляется в наш век с политическими целями. Им часто пользуются для заглушения возражений против влияния сионистов в международной политике и захвата Палестины, ибо раз Иисус был евреем, то нельзя христианам протестовать против того, что делается во имя евреев»^{287}. Данные факты являются неприемлемыми для натуралистического варианта «теории заговора», действительно затрудняя «возражения» и «протесты», и вынуждают её авторов заняться пересмотром истоков и истории христианства, для создания их «адекватной», «первозданной» версии.

Обратимся к сочинению Д. Коннера «Христос не был евреем», которое является своеобразной квинтэссенцией данного подхода как с методологической, так и с содержательной стороны. Ставя перед собой задачу открыть истинную историю возникновения христианства, автор определяет её важность, помимо необходимости собственно исследовательской, с конспирологической позиции: «Актуальность темы возрастает в связи со всё усиливающимся наступлением еврейской расы на весь христианский мир»^{288}. Это наступление сопровождается, по мнению автора, спекулятивными ссылками на иудаистические истоки христианства, что в корне неверно. Качественное различие между иудаизмом и христианством заключается в характере культов, если первый представляет собой «тайный и закрытый расовый культ», то есть собственно «тайное общество» в конспирологической интерпретации, то христианство ориентировано на создание открытого этического культа.

Система доказательств Коннера строится на допущении нееврейского происхождения Христа, что тем самым решает натуралистический подход его внутреннего противоречия, так как, принимая во внимание культурологические, собственно религиозные аспекты христианства, нельзя не признать их внутреннюю связь с иудаизмом. «К счастью, помимо генеалогического, есть ещё историко-расовый подход, который расширяет и облагораживает тему, придавая ей достойную значимость, и устраняет ошибочные генеалогические обоснования»^{289}, — объясняет свой выбор Коннер. Авторские аргументы базируются на признании Галилеи в качестве неиудейской территории, населённой представителями арийской расы. Используя данные антропологии и археологии, автор рисует картину тотального противостояния Христа еврейскому окружению: «В течение всего служения Христа он находил множество случаев отозваться похвально о галилеянах, в отличие от их еврейских соседей и иногда в ущерб последним»^{290}.

[14] Следует отметить, что указание на «иезуитский след» Пайпсом актуализирует типическую модель теории заговора XIX века и свидетельствует о глубоком укоре нении её, по крайней мере, отдельных элементов на всех уровнях современного сознания.

[15] Показательно, что, стремясь полностью вытеснить евреев за пределы европейской ойкумены, известный расовый конспиролог X. С. Чемберлен доказывает расовое родство семитов-евреев с алтайскими племенами, которое приводит к возникновению монголов-семитов и в перспективе даёт весьма интересное объяснение, например, завоевательным походам монголов XII-XIII вв.