«Теория заговора». Историко-философский очерк: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Для Д. Рида возражения против еврейского происхождения Христа концентрируются в трёх положениях: религиозном, политико-географическом и расовом, причём два последних положения, несомненно, внутренне связаны и взаимодополняемы.

Галилея — родина Христа — не являлась частью Иудеи, была политически изолирована, имела собственного римского наместника. Факт рождения же Иисуса именно в иудейском Вифлееме имеет лишь политическую причину — участие Марии в объявленной переписи. Для ортодоксальных иудеев Галилея не была полностью «своей» территорией, что отражено даже в её названии — древнееврейское «Галил» означает «область язычников». «Смешанные браки между жителями этих двух стран были запрещены, и ещё до рождения Христа Симон Тарсис, один из Маккавейских князей, насильно переселил всех проживающих в Галилеи иудеев обратно в Иудею. Другими словами, и по расе, и политически галилеяне и иудеи были различными народами»^{291}.

Как мы можем заметить, сам способ мышления сторонников натуралистической версии «теории заговора» восходят непосредственно к вышеупомянутым дискуссиям между полигенистами и моногенистами в XVIII столетии. Хотя Коннер, как и другие сторонники натуралистической конспирологии, всячески подчёркивают свою личную религиозность, стремление следовать освященным веками христианским канонам, его отношение к религии является не столь однозначным. Во-первых, преобладание аргументов объективно-научного характера свидетельствует о том, что собственно религиозные доказательства утрачивают фундаментальность, вскрывается их недостаточность в контексте рационалистического мышления. В данном случае, частое и настойчивое обращение к христианству, его истории и священным текстам служит важной, но всё же лишь дополняющей частью по отношению к естественнонаучному базису. Во-вторых, сфера сакрального «перекрывается» следующей из естественнонаучной установки логикой, что делает сами ссылки на библейские источники избыточными, обращение к последним несёт, по преимуществу, функцию эстетическую, призвано, скорее, украшать текст, чем определять его содержание.

Схожие противоречия содержатся, например, в работах X. С. Чемберлена. Один из классиков расовой конспирологии, он немалое место уделял обоснованию расовой дифференциации между европейцами и евреями. Принцип примата расового фактора выступает для него как основополагающий при анализе любого социокультурного явления. Приведём его весьма определённое высказывание по данному вопросу: «Человеческий интеллект должен представлять собой богатейшую градацию всевозможных степеней и родов развития, и притом как в форме индивидуального различия, так и в особенности — благодаря расовому подбору. Утверждение Макса Мюллера, что между китайскими таоистами и индийскими браманами “нет никакого специфического различия” — просто чудовищно»^{292}. Таким образом, «чудовищной» представляется любая попытка сопоставления религиозных и культурных основ этносов вне расовой парадигмы. Доминированием расового начала объясняется и особенное положение евреев, сохранивших в неприкосновенности чистоту собственной крови: «Посмотрите, с каким неподражаемым мастерством они сумели использовать закон “чистокровности” в видах распространения своего господства: родовой ствол остаётся неприкосновенным, ни одна капля чужой крови в него не проникает»^{293}. В этом отношении, по мнению конспиролога, необходимо перенимать опыт евреев, он поможет европейским народам сохранить свою идентичность. Именно утрата расовой идентичности под влиянием множества факторов: от многовекового господства католицизма в Европе, с его равнодушием к расовой проблеме, до распространения либеральной идеологии, делает европейские народы особенно уязвимыми в «тайной войне», объявленной Европе евреями. Исходя из сказанного, можно было бы считать Чемберлена представителем расовой «теории заговора» в её наиболее чистом виде. Но некоторые особенности его концепции заставляют не торопиться с поспешными выводами.

«Непоследовательность» позиций как Дрюмона, так и Чемберлена являлась следствием историко-политических процессов, которые были гораздо шире связки евреи — европейцы. Западный мир вступал в «золотую эру» колониализма, подчиняя себе не только отдельные страны, но и целые материки. В этой ситуации тотального торжества западного мира, осуществлённого с минимальными людскими и финансовыми потерями, расовая конспирология оказывается попросту избыточной. Ассимиляционные процессы внутри европейского еврейства, его социокультурное сегментирование с последующим возникновением «французских евреев», «немецких евреев», «российских евреев», требовали нового субъекта «теории заговора». Но это оказалось практически невозможным, учитывая явную абсурдность возможной угрозы, допустим, со стороны африканских народов. Расовое различие было налицо, но оно не имело конспирологического потенциала.

Вторая причина изменения концептуального вектора конспирологии заложена в социально-экономической динамике западного общества. Вслед за экономическими трансформациями неизбежно следовали изменения в общественном сознании. Оказалось, что складывающаяся социально-политическая система, называемая капитализмом, достаточно эвристична с позиции «теории заговора». Современный отечественный исследователь А. Неклесса, говоря об особенностях природы капитализма, с её социальной стратегией, этическими нормами и общей мировоззренческой ориентацией, подчёркивает генетическую связь между бытованием тайных обществ и формированием новоевропейского сознания. «Изгнанные из легального мира, вынужденные обитать в нём в “масках”, общаться между собой непрямым образом, сектанты вскоре обнаружили, что именно вследствие данных обстоятельств обладают серьёзными конкурентными преимуществами и великолепно подготовлены для “системных операций”; иначе говоря, владеют готовым механизмом для реализации сговора и контроля над той или иной ситуацией, для разработки и проведения в жизнь сложных многошаговых проектов»^{294}. Развитие этого положения мы можем найти в работах известного социолога А. А. Зиновьева. Размышляя над «феноменом западнизма», он акцентирует внимание на конспирологическом элементе развития западного общества. Исследователь подчёркивает значения понятий «внутренняя власть» и «сверхвласть», в действительности определяющих функционирование властной системы. Не отрицая элементов открытой рыночной экономики как «фасада» западного мира, Зиновьев делает упор на изнаночной стороне западной системы власти: «Особое место в системе власти занимает совокупность секретных учреждений официальной власти и вообще всех тех, кто организует и осуществляет скрытый аспект деятельности власти»^{295}.

Тайный аспект власти, реализуемый в функционировании «секретных служб», «секретных договоров» и «тайных обществ», приводит к использованию скрытых от общественного контроля рычагов власти, к возникновению «сверхвласти», субъектами которой не всегда являются лица, наделённые властью легитимно. К ним относятся не только профессиональные политики, крупные промышленники и банкиры, владельцы газет и телеканалов, но и священники, университетская профессура, деятели искусства. Именно они вступают между собой в неформальные связи, не только принимая наиболее важные для общества решения, но и контролируя более низкие социальные уровни: «Эта элитарная среда существует не только на национальном уровне, но и на наиболее низких — на региональном и локальном. Она образует своего рода неформальные “директораты”, контролирующие все ключевые учреждения общества»^{296}. Не используя напрямую понятия «заговор» и «конспирология», учёный, тем не менее, размышляет вполне в конспирологическом контексте, рисуя впечатляющую картину тайных аспектов социальной жизни. В результате «сверхвласть» становится подлинным имманентным началом самого западного общества: «Она не зафиксирована и не признана как явление правовое, конституционное. Но в этом нет никакой надобности, ибо она, в принципе, есть образование качественно иного рода, чем просто политическая власть. Она аккумулирует в себе высший контроль над всеми аспектами общества, включая всю его систему власти»^{297}.

Куда более радикальную позицию в отношении генезиса конспирологии занимает известный российский учёный А. И. Фурсов.

В ряде своих работ он проводит мысль об онтологической связи между конспирологией и возникновением капитализма в Западной Европе. Одной из главных черт капитализма является преодоление национально-государственных границ, которые выступают как естественные ограничители перемещения как продуктов производства, так и денежной массы, то есть собственно капитала: «Поскольку товарные цепи постоянно нарушают государственные границы, буржуазия испытывает острую необходимость в организациях наднационального, мирового уровня»^{298}. Возникает объективная потребность в создании «тайных обществ», целью деятельности которых выступает налаживание каналов движения капитала, сохранение его целостности и ограждение амбиций национальных государств на проведение независимой финансовой политики. Прообразом подобных «тайных обществ» следует считать еврейские общины, с их особым традиционным интересом к финансовым операциям и этнической сплочённостью. Постепенно выявляется высокая эффективность конспирологической модели, которая распространяется на многие сферы социального бытия. Исследователем вводится новое понятие, обозначающее данный феномен: «Каждый новый этап в развитии капсистемы модифицировал старые или создавал новые конспироструктуры (далее К-структуры), соответствовавшие усложняющимся задачам управления мировыми процессами, массами, с определённого этапа — информацией, культурой (психоисторией)»^{299}. Высокая эффективность К-структур объясняется тем, что они игнорируют традиционные механизмы принятия решений, с их громоздкими процедурами и зачастую этической «нагруженностью». В настоящее время капиталистическая система представляет собой сложную систему транснациональных корпораций, каждая из которых одновременно является и К-структурой, с характерной для неё изолированностью, не поддающейся внешнему (государственному или общественному) контролю. Заметим, что в данном пункте картина, нарисованная Фурсовым, во многом совпадает с мнением, высказанным Зиновьевым. Причём в обоих случаях авторы уклоняются от непосредственно конспирологического анализа, опускают эмпирические данные в пользу создания более объёмного объекта исследования, в котором, в отличие от работ ортодоксальных представителей «теории заговора», «тайные общества» и их деятельность не трактуются в качестве образований, первичных по отношению к социальной структуре, но выступают как естественный продукт социального развития.

Иными словами, Фурсов и Зиновьев не ставят перед собой целью конспирологические разоблачения. Смысл их позиции в признании объективности проблемы «теории заговора» в контексте генезиса западной цивилизации, в необходимости чёткого проговаривания, социальной онтологизации «теории заговора», выведении её из общественной тени, если не сказать «подполья». Признавая несомненную, как бы совсем недавно сказали, прогрессивность подобного взгляда на проблему «теории заговора», необходимо указать на явно односторонний подход к толкованию самой природы вопроса. Оба автора исходят из марксистского посыла, в основе которого лежит хорошо знакомый экономический детерминизм. Тем самым из пространства «теории заговора» исключается его этническая составляющая, без учёта которой анализ заведомо неполон.

Сразу следует оговориться, что мы вовсе не склонны отождествлять субстанциональность капитализма с деятельностью «тайных обществ». Это бы в известной мере упрощало такое сложное, противоречивое явление культуры и истории, как капитализм. Но несомненно и то, что на глубинном, онтологическом уровне «теория заговора», выступая в роли уникального социокультурного феномена, обязана своим существованием качественным изменениям в общественной, религиозной, экономической жизни стран Западной Европы. Мы не утверждаем, что этнический аспект отныне полностью исключается из «теории заговора». Речь идёт о произошедшем синтезе социального и этнического, когда расовая характеристика перестаёт восприниматься в качестве единственного источника конспирологического конфликта. Субъектом на следующем этапе развития «теории заговора» выступает мировая финансовая система, толкуемая в качестве инспиратора всех значимых социально-политических трансформаций. Среди конспирологических авторов «нового поколения» мы можем найти примеры осознанного отрицания натуралистических установок расовой конспирологии. Так, современный российский конспиролог размышляет об этническом составе так называемого «комитета 300», о существовании которого становится известно из одноимённой работы Д. Колемана. Данный комитет понимается как тайное мировое правительство, стоящее за всеми важнейшими социально-политическими, культурными и экономическими трансформациями. Размах его деятельности можно представить даже по весьма неполному перечню тех явлений, к которым он причастен: возникновение «Битлз», неофрейдизма, торговля наркотиками, отставка Никсона… Итак, насколько функционирование «комитета 300» определяется этнической принадлежностью его членов? Автор отвечает на поставленный вопрос: «Да, евреи там присутствуют, но не составляют большинства в комитете 300 и к тому же выступают не с этнических позиций, а только как представители одного из отрядов высшего эшелона финансовой олигархии Запада. На таком уровне не принято руководствоваться этническими соображениями»{300}. Более того, интернациональная финансовая система очень рационально использует этнические особенности своих агентов: «А вот когда дело доходит до реализации их задумок, то вот тут-то привлекаемые силы и средства могут быть совершенно разные, в том числе и евреи, и еврейский капитал»{301}.

Новый политико-экономический вектор развития «теории заговора» позволил переосмыслить традиционные представления и схемы. Э. Саттон, один из виднейших современных конспирологов, в работе «Уолл-Стритт и болыпевицкая революция» пытается опровергнуть представление о революции в России как о результате осуществления «еврейского заговора». Последнее утверждение является во многом базовым для расовой конспирологии. Согласно выводам исследователя, успех большевистского переворота объясняется вовсе не активностью евреев, но прямой заинтересованностью крупного бизнеса, преследовавшего весьма прагматичные цели: «Чтобы сохранить Россию как рынок для послевоенного американского предпринимательства»^{302}. Поэтому крупнейшие банкирские дома Америки (Томпсон, Морган, Рокфеллер) сознательно «подпитывали» советский режим, рассчитывая на последующие крупные экономические преференции. Расовая конспирология («еврейский заговор») служит средством дезинформации общественного мнения, отвлекая его от реальных участников действа и их истинных мотивов: «Настойчивость, с которой проталкивается миф о еврейском заговоре, наводит на мысль, что он вполне может быть намеренным средством для отвлечения внимания от действительных вопросов и действительных причин»^{303}. Парадокс ситуации заключается в том, что, поддерживая большевиков, американские финансисты тем самым закладывали «мину» под государственное устройство США. Окрепнув с помощью американских денег, большевизм неизбежно должен был повести наступление уже на саму Америку. А. И. Фурсов в контексте рассматриваемой проблемы отмечает «фатальное» существующее противоречие между социумом-государством и финансовым капиталом: «Интересы значительной части буржуазии объективно носят наднациональный, интернациональный характер (это и есть одно из главных внутренних противоречий буржуазии, её национально-интернациональная нетождественность самой себе)»^{304}. Положение усугубляется тем, что государства Нового времени, сменившие феодальный тип социального устройства, функционируют как общества национальные, в них «нация» является одним из главнейших объединяющих начал, нивелирующим разнонаправленность индивидуальных интересов и потребностей.

Отметим, что капитализм как система экономических отношений требует благоприятной социально-политической среды, вне которой его развитие затруднено. Подобной средой становятся национально-демократические установки и практики, в первую очередь — механизм выборов. Современный исследователь замечает по этому поводу: «Какими бы иными качествами ни обладала идея нации, элемент гражданственности, всеобщего волеизъявления и массового участия в делах государства присутствовал в ней всегда»^{305}. Использование данных компонентов как мощнейшего агитационного и политического оружия позволило завершить процесс идеологического противостояния со сторонниками «старого порядка», которые вынуждены были капитулировать, оказавшись в явном меньшинстве. Но в дальнейшем демократические практики раскрывают и свою потенциальную уязвимость, которая, постепенно нарастая, в итоге становится уже зримым социальным фактором. Как замечает Ж. Бодрийяр: «Вступив в игру масс-медиа и социологических опросов, то есть в сферу интегральной схемы “вопрос/ответ”, все факты политики утрачивают свою специфику. Выборная демократия — безусловно, первый социальный институт, где обмен оказывается сведён к получению ответа»^{306}. Внешне эффективная, воспринимаемая как технически адекватная, демократическая система содержит в себе глубокое внутреннее противоречие, анализ которого раскрывает ещё один аспект конспирологического «бума» на протяжении всего XX века. В своей основе демократическая процедура, помимо иных, несомненно важных значений, была призвана оптимизировать процедуру социальных интенций. Субъект — производитель социального мнения, должен был обладать механизмом транслирования своего собственного мнения, без создания которого демократия невозможна как институт. Понимая значимость разработки и «запуска» подобного механизма, классики либерализма, ещё на заре Нового времени, выводят эту проблему на одно из первых мест в своих теоретических разработках.

Парадоксально, но абсолютистский тип правления лучше соответствует индивидуальным потребностям и интересам. В совещательных мероприятиях прежнего времени участвовали люди, которые ясно понимали цели и задачи своей работы. Дифференциация сословная и имущественная давала преимущество именно в дифференцированном подходе к решению той или иной проблемы, которая, утрачивая абстрактность, становилась ясной конкретному субъекту. В теоретическом, номинальном аспекте индивид демократического общества получает куда более широкие и важные для него права. Но реальностью становится тот факт, что принцип массовой компетентности оборачивается реальным отчуждением субъекта от принятия политико-социальных решений. Феномен профессионального политика, иллюзорно аккумулирующего желания и интенции избирателей, которые зачастую антагонистичны по отношению друг к другу, приводит к утрате «прозрачности» политических процессов для большинства избирателей. Если выразить нашу мысль в несколько «огрублённом» виде, то вышеназванную проблему можно свести к следующей формуле: демократия, требуя участия большинства в демократических процедурах, в конечном счёте отсекает большинство от реального управления, так как для управления необходимо квалифицированное меньшинство. Современный французский исследователь замечает по этому поводу: «Действительно, принцип демократического участия в управлении строится на предположении о всеобщей компетенции, которое, как и тезис о спонтанном формировании коллективной воли, является фикцией»^{307}.

Другая не менее важная проблема, относящаяся к современной «теории заговора», заключается в следующем. Структурно, несмотря на уже отмеченное отчуждение субъекта от политической практики, решение социально-политических вопросов становится более прозрачным. В наши дни, как ни в какое другое время, политическое действие приближено к каждому человеку, то есть должно в идеале сопрягаться с массовым сознанием. Политические действия (выборы различных уровней, декларации партий) всё более приобретают признаки полуразвлекательных мероприятий. В политических лозунгах, предвыборных кампаниях, в публичных выступлениях большинства политиков намеренно используется самая упрощённая лексика, доступная практически любому члену общества. Росту подобных настроений способствует и отношение к избирателям со стороны современных партий. Для них избиратель, прежде всего, есть отражение определённых социальных групп, интересы которых формируются априорно, в результате некоторой социологической выборки: начиная с семейных традиций, места жительства и заканчивая сексуальной ориентацией. Апеллирование к избирателю обходится уже без деклараций идеологического или, собственно, политического характера.

Но, несмотря на это, растёт уверенность современного человека в том, что принятие важнейших политических решений обусловлено отнюдь не интересами конкретного субъекта или социальной группы; эти решения определяются в сфере, имеющей весьма незначительное отношение к публичной политике — в сверхкрупных транснациональных компаниях, деятельность которых очень трудно контролировать со стороны общества. Обозначенная дихотомия между внешней открытостью политической практики, оборачивающейся внутренней онтологической пустотой, и закрытостью корпоративно-финансовой сферы становится объектом толкования и определяет значение конспирологии на современном этапе развития.

ГЛАВА 5.

Проблема бытования «теории заговора» в российском социокультурном пространстве в XVIII-XIX веках

Как известно, вопрос о социокультурной идентификации российского общества имеет давнюю традицию, и, несмотря на массу предложенных подходов, не решен и поныне. К моментам, качественно осложняющим обозначенную идентификацию, мы относим следующие трудности и внутренние противоречия. Во-первых, вызывает сомнение сам предмет исследования, на роль которого предлагается целый набор понятий, комплексных определений, имеющих не только различную природу возникновения и бытования, но и нередко вступающих между собой в антагонистические отношения. Не претендуя на полноту анализа, попробуем всё же выделить наиболее значимые из предлагаемых вариантов решения вопроса. Это и различные модификации идей религиозного мессианизма: от «православного мышления» (И. В. Киреевский) до причудливого религиозного технократизма Н. Ф. Фёдорова. Это и различные варианты, объединённые тезисом о решающем значении естественно-природных факторов и аналогий (Н. Я. Данилевский, К. Н. Леонтьев, евразийцы, неоевразийцы). Не следует упускать из виду и достаточно представительное течение, участники которого указывают на государство как на движущую силу развития российского общества. Заметим, что в рамках данного подхода находится место и классическому этатизму (В. О. Ключевской, Б. Н. Чичерин), и мыслителям, негативно относящимся к государству как силе, тормозящей прогрессивное движение общества (М. А. Бакунин, И. Мечников, П. А. Кропоткин).

Во-вторых, всё это дополняется неизбежным имманентным «диалектизмом», который, впрочем, можно назвать эклектизмом, когда в одном концептуальном пространстве достаточно мирно уживаются теоретические аргументы различных школ, направлений и даже мировоззренческих ориентации, плохо сводимых к единому знаменателю. Более или менее свежим и известным примером тому служит отечественный вариант традиционализма, представленный А. Г. Дугиным, пытающимся «органично» соединить классический мессианский эсхатологизм с супернатуралистическим вариантом толкования истории — геополитикой. При этом не учитывается тот «немаловажный» момент, что общая «красивость» теории оборачивается её фатальной нежизнеспособностью.

Определение начала российского конспирологического дискурса является по сей день дискуссионным вопросом. Точку отсчёта можно попытаться найти в событиях достаточно далёкого от нас прошлого. Обратимся к двум событиям средневековой истории в качестве начальной ступени нашего анализа. К событиям, связанным с деятельностью ордена тамплиеров в Европе и с ересью новгородско-московских антитринитариев («жидовствующих»). Напомним, что во многих конспирологических концепциях именно деятельность тамплиеров рассматривается как центральное звено всей истории тайных обществ в Европе. Внешне эти события, кроме того, что их разделяют всего лишь 150 лет (что, учитывая специфику средневековой темпоральной динамики, является совсем небольшим сроком), обладают чертами несомненного сходства. Кратко перечислим основные совпадения. В обоих случаях события происходят на фоне социально-политического движения к централизации государств. «Тайные общества» относятся к религиозным движениям, имеющим в своих рядах представителей высших социальных слоев. И тамплиеры, и жидовствующие подвергаются репрессиям — как со стороны светских, так и церковных властей.

Теперь же попытаемся осмыслить оба движения. Сразу же следует отметить тот факт, что движение антитринитариев имеет ярко выраженный религиозный характер. По словам современных исследователей, «учение “жидовствующих” впитало в себя элементы разнообразных ересей, переосмысленных, однако, на основе ветхозаветной доктрины»^{308}. Ветхозаветная традиция выражалась в радикальном отказе от идеи тринитаризма, за которым следовали такие же радикальные попытки обрядового реформирования (отрицание святости икон и крестов, монашеских институтов и т. д.).

Для нашего анализа интересен следующий момент. Инициатором борьбы с орденом тамплиеров выступила светская власть. Под давлением Филиппа Красивого римский папа Климент V легитимизирует преследование ордена. И хотя обвинения носили традиционный для Средневековья религиозный характер (поклонение дьяволу, культ Бафомета, ритуальное осквернение христианских таинств), первопричиной всех событий являются политико-экономические факторы. Как известно, орден, сумевший к тому времени сосредоточить в своих руках значительные экономические ресурсы, выступал в роли реального и почти легального субъекта политической и экономической жизни средневековой Европы.

Совсем другая картина вырисовывается при обращении к отечественной истории. Как мы уже отмечали выше, деятельность антитринитариев в основном носила религиозный характер, практически не затрагивая социальных, экономических, политических сторон жизни русского общества. Хотя объективные предпосылки тому были. Среди сторонников ереси выделялась такая фигура, как Федор Курицын — влиятельнейший посольский дьяк при Иване III. Значение этой фигуры раскрывается в словах Иосифа Волоцкого, как раз касающихся отношения московского государя к своему дипломату: «Державный во всём послушаше». Непосредственным итогом деятельности Курицына в качестве одного из лидеров еретиков следует признать лишь написанное им «Лаодикийское послание», основная часть которого — «Литорея в квадратах» — представляет собой некие грамматические таблицы, толкование которых до сих пор вызывает бурные дискуссии среди учёных-филологов.

Второе наше замечание касается непосредственного влияния «жидовствующих» на социокультурный фон своей эпохи. Хотя современные исследователи утверждают, что «вольнодумство распространилось повсеместно» и что «торжество “жидовствующих” было безусловным»^{309}, реальное положение представляется нам несколько иным. Совсем несопоставимым с масштабом деятельности ордена являлось число «торжествующих повсеместно»: по разным оценкам их количество колебалось от 22 до 35 человек. Примем во внимание и тот факт, что репрессии против вольнодумцев остались в рамках достаточно локального для средневековой Руси события, не получили своего социокультурного «эха», в отличие от событий европейской истории.

Следующая дата возможного возникновения отечественной конспирологии относится уже к XVIII столетию — эпохе таких исторических и социально-политических событий, масштаб которых несоизмерим с рассмотренным выше эпизодом «религиозного диссидентства». Внешне история России XVIII в. располагает к возникновению конспирологического дискурса. Череда дворцовых переворотов, загадочные смерти царствующих особ, резкие зигзаги во внешней политике служат явным основанием для расцвета «теории заговора». Но большинство сторонников именно этой позиции представляют нам аргументы, весьма далекие от убедительности. Рассмотрим, к примеру, версию А. Зорина, изложенную в его работе «Образ врага. Ода В. П. Петрова “На заключение с Оттоманскою Портою мира” и возникновение мифологии всемирного заговора против России». В центре внимания автора — анализ названной оды В. П. Петрова в контексте исторических и политических реалий XVIII века. Работа, безусловно, демонстрирует широчайшую эрудицию исследователя, выражающуюся в анализе самого произведения, времени написания оды, вплоть до ценнейшего указания на то, что она — «одна из самых больших петровских од. В ней четыреста семьдесят строк»^{310}. Далее нам обещается анализ её «средней части» (термин А. Зорина), что с литературоведческих позиций выглядит довольно странно. К сожалению, академическое литературоведение до сих пор использовало иную терминологию, где нет таких понятий. Впрочем, обратимся к конспирологической интерпретации оды Петрова, которая полнее и интереснее филологических штудий автора.

Обращаясь собственно к идеологической составляющей оды, Зорин указывает на антифранцузскую интенцию произведения. Объяснение сему вытекает из особенностей мировой политики середины XVIII века, когда многие европейские державы, включая Францию, пытались противодействовать чрезмерному, на их взгляд, усилению Российской империи. В арсенал подобного противостояния входили различные приёмы: от легитимных дипломатических методов до попыток организации волнений, поиска самозванцев и авантюристов, их активной рекламы и различного рода помощи им. Заключение мира с Турцией, известное как Кучук-Кайнарджийский договор (1774 г.), было в этом контексте значимым, но не экстраординарным событием. Внимание же Зорина привлекает упоминание Петровым некой «тайной пружины», и это становится исходным моментом конспирологической интерпретации оды. Согласно Зорину, «тайная пружина» есть не что иное как «Королевский секрет [Secret de Roi]» Людовика XV. Как отмечается: «Суть Секрета состояла в том, что некоторые посвященные в него сотрудники посольств Франции в разных странах получали тайные инструкции, нередко противоречащие официальным указаниям, поступающим от министра»^{311}.

Затем следует подробный рассказ о деятельности тайной организации, выражающей антирусские и антианглийские замыслы правящих кругов Франции. Заметим, что в реальности эти проекты или не были реализованы, или полностью провалились по причине умозрительности идеи и авантюрности исполнения. Совсем неожиданно центр повествования смещается к фигуре небезызвестного шевалье д'Эона, более чем колоритного персонажа эпохи, в целом не бедной яркими типажами. Как известно, шевалье, продолжительное время состоявший на дипломатической службе и выполнявший самые деликатные поручения Версаля, в том числе и в России, в конечном счёте, будучи в Англии, вступил в конфликт — сугубо из материальных соображений — со своим прямым начальством и стал своего рода «невозвращенцем» XVIII века. Шантажируя французское правительство реальными и мнимыми разоблачениями, в том числе и касающимися деятельности «Королевского секрета», шевалье д'Эон пытался выторговать ряд уступок преимущественно денежного характера. Всё это происходило в весьма мелодраматической обстановке, со всем сопутствующим антуражем: секретной передачей документов, готовящимися похищениями и побегами. Естественно, что в подобной ситуации внимание «публики» в немалой степени было обращено и на секретные операции французской дипломатии, утратившие в какой-то степени свою конспиративность.

В этот момент Зорин в своих рассуждениях вступает в область гипотетических предположений. Согласно его интерпретации, находясь в Лондоне во время скандала с бумагами «Королевского секрета», В. П. Петров переносит в оду обозначенные политические реалии. Затем, желая подкрепить конспирологический аспект творения Петрова, Зорин обращается к возможной масонской подоплеке оды. Процитируем соответствующий отрывок:

«Пловцы» оказываются связанными с Британской Ост-Индской компанией, в руководстве которой были очень влиятельные масоны. «Ловцы счастия» возвращают нас вновь к авантюристу д'Эону, вступившему в Лондоне в масонскую ложу. Тем самым схема, замкнувшись, обретает единство. Осознавая, что его концепция, несмотря на ряд интересных и глубоких замечаний, страдает искусственностью, Зорин делает вывод с известной осторожностью: «Похоже, что Петров был первым российским литератором, усмотревшим в распространении масонства угрозу государственным интересам России»^{312}.

Первые проявления конспирологических настроений в русском обществе можно также соотнести и с последними годами правления Екатерины II, совпавшими с событиями Французской революции. Сама атмосфера русской истории XVIII в., как мы уже говорили, кажется почти идеальной для определения её в качестве исходного момента отечественного конспирологического дискурса. Многие исследователи к тому же указывают на причастность к возникновению конспирологического дискурса масонского движения и реакции на него со стороны традиционного массового сознания: «В российской интерпретации масонская мифология почти сразу же сливается с традиционными представлениями о тайном заговоре против России, который плетётся за её пределами»^{313}. На наш взгляд, подобная интерпретация страдает некоторой однобокостью, заданностью. Действительно, в ряде дошедших до нас источников масонство характеризуется крайне негативно («Псальма на обличение франк-масонов», вошедшая в «Письмовник» Курганова и т. д.). Следует также отметить антимасонский настрой публицистических и драматических произведений самой Екатерины II. Но при этом необходимо обратиться к содержанию и особенностям названных источников, выявить специфику их антимасонства. «Изъяснение некоторых известных дел проклятого сборища франк-масонского» — наиболее обширный, содержащий более 200 строк, антимасонский стихотворный текст середины XVIII века. Масонство предстаёт в данном тексте как явление абсолютно инфернального характера. Изображается картина демонического шабаша: