Битте-дритте, фрау-мадам: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— А разве здесь аисты есть? — растерялась я.

— Нету. Но вдруг, если прилетят… Пусть лучше колесо для них будет. И для тебя все будет. Должник я теперь твой. А в нашем роду долгов не забывают. И не прощают тоже.

Он исчез в ночи так же неожиданно, как и появился, а я еще долго сидела, уставившись на полупустую мутную бутыль, и старалась не думать ни о чем. Потому что думать обо всем случившемся сегодня было страшно. И, несмотря на алкогольную анестезию, — слишком больно.

Я проснулась с дикой мигренью и, кляня на чем свет стоит, экологически чистый деревенский самогон, первым делом схватилась за мобильник, мирно почивавший под подушкой. А вдруг… Но пропущенных вызовов не было, и моя гудящая голова обессилено опустилась на выбеленную льняную наволочку. Вчера я выложилась до последнего, и сейчас каждое движение требовало небывалых усилий. Пока я умывалась у колодца, заглядывая в манившую прохладой и покоем глубину, мысли постепенно начали оживать. Подал о себе вести и заплывший левый глаз. Вчера в разгар душевных терзаний я не обращала внимания на хвори телесные, зато теперь все синяки, шишки и растянутые связки не позволяли забыть о себе ни на минуту.

И все-таки не зря говорится, что с бедой надо ночь переспать. Сегодня я смогла бы почти без трепета взглянуть в глаза даже самому Панфилову. То есть без внешнего трепета. Внутри у меня все вибрировало, словно струны арфы, под рукой самоуверенного неумехи.

— Утро доброе, — раздался за моей спиной голос бабы Степы.

Вот черт! Принесла нелегкая. После четы Панфиловых я меньше всего была расположена ее лицезреть. И все-таки что-то удерживало меня от гордого молчаливого ухода. Может быть, выражение неподдельного сочувствия на потемневшем от времени и невзгод лице, а, может, по-рентгеновски проницательный прищур.

— Доброе утро, — бурчу я в ответ и, все еще не надеясь уклониться от разговора, пытаюсь проскользнуть мимо Егоровны.

— Ты погоди, касатка. Не спеши, — останавливает она меня и, словно телку на веревке, тащит к стоящим на веранде креслам. Я не сопротивляюсь и покорно усаживаюсь на плетеное сидение. Руки автоматически тянутся к большой кружке с чаем, благоухающим всевозможными травами. А баба Степа откидывает вышитое полотенце, прикрывающее тазик полный румяных пирожков. От чудного запаха, моя голова начинает потихоньку кружиться, а в желудке назревает октябрьская революция.

— Ты ж со вчерашнего утра не ела, — вздыхает Егоровна, и я смутно вспоминаю, что она права. Жесткие ладони неожиданно оказываются у меня на лице, осторожно ощупывая вспухшую левую сторону.

— А я уж думала, что у тебя глазница сломана — так распухло все, — она укоризненно качает головой. — Не могла, что ли, сразу холодное приложить? Теперь месяц синяя ходить будешь.

— Да какая мне разница! — взрываюсь я, безуспешно пытаясь высвободиться из ставших вдруг очень сильными пальцев. — Отпустите меня! Не прикасайтесь! Без вашего фальшивого сочувствия обойдусь!

— Почему фальшивого? — мягкие ладони отрываются от моего перекошенного лица и начинают гладить по мокрым после умывания волосам. — Никто лучше меня не знает, каково это, когда люди отворачивают от тебя глаза и плюют вслед. Ты не дергайся, Ника. Я тебя с собой не равняю. Тебе и тысячной доли моего лиха не досталось. И, слава богу.

— Нету вашего бога, — бормочу я, не в силах сдержать наполнившие глаза слезы, и, уткнувшись в пропахший кухней передник, всхлипываю, как последняя девчонка: — Это нечестно. За что? Почему все это со мной происходит? Почему я живу в этой долбанной стране?! Где каждая мразь может походя растоптать мою жизнь, просто потому что у нее больше денег, больше власти, больше силы и наглости? И надеяться не на кого — только на себя. А я жить спокойно хочу! Детей хочу! И чтобы их никто не похищал…

Вот такую чушь я несла под молчаливые вздохи Егоровны. Она прекрасно понимала, что эти бессвязные всхлипы необходимы мне как воздух. Без них я просто задохнусь, сойду с ума, сломаюсь под непосильной тяжестью невыполненного долга и вины. А мне хотелось кричать во все горло: не виноватая я! Я прекрасно знаю, что избрала очень плохой выход, но все остальные были еще хуже!

— Ты думала, что так будет лучше, — баба Степа читала меня, как открытую книгу, — Теперь терпи и делай остальное. Ты же будешь делать остальное?

— Что остальное? — я подозрительно покосилась на Силантьеву почти высохшими глазами. — Что вы хотите сказать?

— Хочу сказать, что тебе поесть надо. Да и мне не помешает. — Старушка с кряхтением опустилась на соседнее кресло и потянулась за пирожком. — А потом тебе надо барина нашего в больницу как-нибудь доставить. Он еще хорохорится, но я-то вижу, каково ему. За музей пусть не беспокоится — я посторожу. Не в первый раз, поди. Деток всех разобрали, чего не посторожить? Я и посторожу. И подожду. Он ведь скоро вернется, долгожданный мой. Уже скоро.

Едва не подавившись пирожком с капустой, я поспешно ретировалась. Остановившийся взгляд Егоровны внушал мне неподдельный страх. Мама дорогая! Ну почему меня жизнь постоянно сталкивает с убогими и сумасшедшими? Вот взять, к примеру, Павла Челнокова…

Чтобы отогнать вставший перед мысленным взором призрак бывшего жениха, мне пришлось со всей возможной для побитого тела скоростью взлететь на второй этаж. Думать о нем, еще не хватало! Как будто мало мне насущных проблем. Вон Зацепин белее стены, к которой прислонился, пытается до туалета доковылять. Это, я понимаю, проблема. И сейчас буду решать именно ее.

За каких-нибудь два часа мне удалось завлечь в свои сети проезжавшего мимо дальнобойщика и доставить Виктора Игоревича в местную больницу, куда вчера увезли беспамятного Чинарова.

Пока врач в приемном покое осматривал историка, молоденькая сестричка вместо того, чтобы заполнять журнал, смотрела на меня, не отрываясь, как на Горгону-Медузу. Несмотря на замазывание тональным кремом и черные очки, синяк вокруг моего левого глаза выпирал на всеобщее обозрение. А так как Зацепина знал весь Ухабов, то я была уверена, что сегодня же вечером городок наполнится самыми невероятными слухами. И среди них обязательно будет такой: предводитель местного дворянства подрался с любовницей и был ею до полусмерти избит. А я еще пристала к медсестре с расспросами о поступившем вчера Николае Чинарове и, глядя на ее округлившиеся глаза, запоздало поняла, что количество избитых мною любовников удвоится.

Проводив Виктора Игоревича до самой койки, я отправилась на поиски палаты номер пять, куда, судя по журналу, определили нашего героического вожатого. И, к своему удивлению, не застала его там. Две небритые, не по-мужски любопытные особи придирчиво оглядели меня сверху донизу и, сосредоточившись на моем побитом лице, многозначительно зашушукались. Но потом все-таки снизошли и сообщили, что Николая я смогу найти в маленьком больничном дворике, вот только…

Не дослушав их сбивчивые объяснения до конца, я взяла быстрый старт и, поплутав немного по больничным коридорам, выбралась во двор. Там в тени почти растерявших свой пух тополей на ярко раскрашенных лавочках коротали больничное заключение пациенты ЦРБ. Но не успела я пуститься на поиски Чинарова, как вдруг совсем рядом услышала его тихий голос.

— Спасибо, что пришла, конечно. Но большей глупости ты сделать не могла.

Я слегка опешила от такого приема, однако быстро поняла, что сидевший за кустом сирени Николай имел в виду отнюдь не меня.

— Мне не к кому больше было пойти. — Голос Саши Панфиловой был не только тих. Он был вообще лишен каких-либо признаков жизни. Так мог бы изъясняться получивший свободу автоответчик.

— Леша куда-то подевался, — продолжала она. — А я… Я не могу одна. Я с ума сойду. Пашенька мой… Что они с ним сделают…

— Спокойно, Саш, спокойно. — Николай обнял ее за плечи, сминая белый пиджачок, и было в этом жесте нечто больше, чем обычное участие и утешение. То, что сидящие за ажурной стеной кустов мужчина и женщина не просто друзья, мне было ясно уже давно. И то, как старательно они на людях отворачивались друг от друга, служило доказательством куда более весомым, чем даже их свидание в кафе. Но было что-то еще. Какая-то общая тайна. Или беда…

— Леха мне все рассказал, — продолжал между тем Чинаров. — Они не тронут Пашку. Ведь вы не собираетесь продавать этот долбанный участок. Значит, все будет хорошо. И сын вернется целый и невредимый.