Серенада: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И она слетела вниз и выбежала на улицу, прежде чем я успел выскочить на лестничную площадку.

14

Вылетев на улицу, я увидел, как от угла отъехало такси. Я закричал, но машина не остановилась. Другого такси в поле зрения не было, пришлось пройти в поисках целый квартал, пока я не оказался у гостиницы. Там я сел в машину и велел водителю отвезти меня в «Ла Лоча». К этому времени на улице выстроилось, наверное, штук двадцать автомобилей и жизнь во всех домах, похоже, била ключом. Тут мне пришло в голову, что, даже если она сюда и забежала, они вряд ли выдадут ее, а если я начну обыскивать комнату за комнатой, вполне могут вызвать полицию. Тогда я подошел к первому из припаркованных там такси и спросил водителя, не видел ли он девушки в красном платье, входящей в один из домов. Он сказал, что нет. Я сунул ему кетсаль и попросил в случае, если он ее заметит, зайти в «Ла Лоча» и сообщить мне. Потом подошел к следующему водителю, затем еще к одному и, раздав с полдюжины кетсалей, обрел наконец надежду, что стоит ей показаться на улице, как я через десять секунд буду об этом знать. И зашел в «Ла Лочу». Нет, девушка в красном отсюда не выходила, сказал индеец. Я заказал выпивку, сел на диван рядом с одной из девушек и стал ждать.

Около трех начала выходить адвокатура, затем военные, потом все остальные — те, кто не остался на всю ночь. В четыре меня выставили. У тротуара еще дежурили два-три такси, но все водители в один голос твердили, что никакой девушки в красном, равно в каком-либо другом платье, они на улице не видели. Я дал одному из них кетсаль и попросил отвезти меня домой. Там ее не было. Я разбудил японцев. После битого часа объяснений на ломаном испанском и выразительной жестикуляции я все же вытянул из них все, что они знали, и получил примерную картину того, что произошло. Около девяти она начала собирать вещи. Затем села в такси, погрузила в него багаж и уехала. Затем вернулась и, увидев, что меня все еще нет дома, снова ушла. Потом опять вернулась, уже во второй раз, примерно в полночь, в красном платье, и все расхаживала по комнате, поджидая меня. Затем вернулся я, произошла ссора, она снова вышла и больше уже не вернулась.

Я побрился, смыл с руки высохшую кровь, переоделся. Около восьми пытался позавтракать, но еда в горло не лезла. Примерно в девять в дверь позвонили. Это был таксист. Оказывается, он слышал от других водителей, что я разыскиваю какую-то девушку в красном. Да, он вез ее сегодня ночью и может показать куда. Я схватил шляпу, влез в машину, и он отвез меня к дешевой заплеванной гостинице, где мне доводилось бывать во время своих похождений. Да, сказали там, дама, попадающая под мое описание, здесь была. Сперва пришла рано вечером, переоделась и вышла, затем вернулась, уже очень поздно. Нет, она не зарегистрировалась. А сегодня, примерно в 7.30 утра, выехала. Я спросил, как она была одета. Они пожали плечами. Я спросил, взяла ли она такси. Они ответили, что не знают. Я поехал назад, домой. Чем больше я об этом размышлял, тем более очевидным становилось следующее. Причина ее ухода крылась вовсе не в том, что я заявился так поздно. Она задумала побег заранее и, выехав, вернулась, возможно, попрощаться. Затем, обнаружив, что меня все еще нет, снова поехала в гостиницу, переоделась в красное платье и пришла сюда с целью досадить мне, намекнуть, что возвращается к прежней своей жизни. Вернулась она к ней или нет и куда уехала — об этом я имел не больше представления, чем какой-нибудь лунный житель.

Я прождал весь день и следующий тоже. В полицию идти боялся. На каждую уличную девушку у них заведена специальная карточка со всеми данными и фотографией, и, если она отправилась на Десятую авеню заниматься старым своим ремеслом, она обязана тут же зарегистрироваться. Стоит навести их на след — и ей конец. К тому же неизвестно, под каким она теперь именем. Говоря с таксистами и людьми из гостиницы, я не называл ни ее имени, ни своего. Говорил о ней просто как о девушке в красном платье. Но и это теперь не поможет. Если они не заметили, в чем она вышла из гостиницы, это означает, что красного платья на ней точно не было. Я лежал, и ждал, и проклинал себя за то, что дал ей пять тысяч кетсалей, просто на всякий случай. С такими деньгами она может скрываться от меня целый год. И тут вдруг до меня дошло, что она могла отправиться куда угодно. Вообще уехать из города.

Я заглянул в одну из дежурных аптек, зашел в кабинку телефона-автомата и позвонил в «Пан-Америкэн». Говорил по-английски. Сказал, что я американец, что познакомился на днях в отеле с дамой из Мексики и обещал отдать ей несколько снимков, которые сам сделал во время нашей совместной прогулки по городу. Но ее вот уже два дня как не видно, и я хотел бы узнать, не уехала ли она. Они спросили ее имя. Я сказал, что имени не знаю, но на ней может быть меховое манто. Меня попросили подождать. Затем после непродолжительной паузы ответили, да, портье помнит меховое манто, которое он подавал мексиканской даме, и что, если я могу подождать еще немного, они попробуют выяснить ее имя и адрес. Я снова ждал. Затем они сказали, извините, к сожалению, адреса у них нет, но имя этой дамы миссис ди Нола, и она улетела вчера утренним рейсом в Мехико-Сити.

Мехико был все тот же — те же козы, burros, pulquerias[76], те же базары, но времени тратить на них я не стал. Прямо из аэропорта отправился в «Мажестик», новый отель, открывшийся уже в мое отсутствие, зарегистрировался там как ди Нола и начал ее искать. В полицию не обращался, никаких справок не наводил и вообще избегал ходить пешком по улицам из боязни быть узнанным. Просто нанял таксиста и заставил его методично объезжать город, уверенный, что рано или поздно непременно увижу ее. Мы разъезжали взад-вперед по Гуантемольцину, и уличные девицы начали нас узнавать и принимались издевательски визжать и хохотать, завидев нашу машину, а водитель отмахивался и кричал им «postales» [77], чтобы заткнулись. Покупка почтовых открыток — единственное возможное в данном случае алиби, оправдывающее бесцельное блуждание по городу. Мы проезжали по каждой людной улице несколько раз, и, если попадали в пробку, я только радовался. Глаза мои были прикованы к тротуару. Вечером мы проезжали мимо каждого кафе, около одиннадцати, когда закрывались кинотеатры, проезжали и мимо них — я надеялся увидеть, как она выходит из дверей. Шоферу я своей цели не объяснял. Просто говорил, куда ехать.

День кончился — ни намека на ее присутствие в городе. Я велел водителю подъехать завтра к одиннадцати утра. Завтра было воскресенье. Сев в машину, я попросил отвезти меня в парк Чапультепек, будучи почему-то твердо уверен в том, что непременно увижу ее там. Весь город съезжается в парк по воскресеньям: слушать оркестр, кататься на лошадях, перемигиваться с девушками и просто гулять. Мы разъезжали по парку часа три. Мимо зоопарка, эстрады для оркестра, озера с лодками, начальника конной полиции проехали столько раз, что даже голова закружилась, но ее нигде не было. Днем снова совершили рейд по городу, заезжая в каждое людное место. Корриды не было, сезон еще не настал, но мы объехали стадион, а затем прочесали бульвары, окраины и разные другие места. Он спросил, нужен ли мне после ужина. Я ответил, что нет, но завтра жду его к десяти утра. Похоже, выбранная мною тактика не срабатывала. Надо было подумать, как действовать дальше. Перекусив, я вышел немного пройтись, имея вполне определенную цель. Прошел мимо двух-трех знакомых мне людей — они и бровью не повели. И немудрено: из Мексики уезжал высокий тощий американец с голодными глазами. Теперь же они видели перед собой средних лет итальянца с животом, достающим чуть ли не до колен. Я добрел до «Паласьо де Белла Артес», здание было ярко освещено. Пересек площадь и уже собрался было присесть на каменную скамью, понаблюдать за входящей в театр публикой, но тут увидел афишу: сегодня они давали «Риголетто». Меня вдруг охватило безумное неистовое желание войти и спеть свою партию, чтобы утереть нос всей этой кодле, показать, что я могу. Я торопливо отступил и свернул за угол.

Рядом с кассой, где продавали билеты на корриду, находилось кафе. Я вошел, заказал абрикосовый брэнди и сел. Я твердил себе, что о пении надо забыть, что я приехал сюда искать ее и ничто остальное волновать меня не должно.

В кафе было полно народу, трое или четверо мужчин стояли возле столика в углу. Внезапно между ними промелькнуло что-то красное, и во рту у меня пересохло. Они отошли и вернулись за свой столик, и тут я обнаружил, что смотрю прямо на нее.

Она была с Триеской, тореадором, к ним без конца подходили разные люди пожать ему руку и снова отходили. Она увидела меня и быстро отвернулась. Наконец и он увидел меня. Какое-то время очень пристально всматривался и, видимо, узнал. Что-то сказал ей, и она рассмеялась. Кивнула и продолжала смотреть куда-то в сторону с напряженным от волнения лицом. Затем снова улыбнулась, а он продолжал сверлить меня взором. По тому, как они себя вели, было очевидно, что он никак не связывает меня с Нью-Йорком, вообще не знает, что там произошло. Он видел перед собой всего лишь парня, который однажды увел у него девушку, а затем оказался ничтожеством и слабаком. Но этого было достаточно, чтоб разыграть целое представление перед публикой, которая через минуту уже покатывалась со смеху. Лицо его затвердело и стало жестким и злобным. Я почувствовал, как у меня застучало в висках.

Вошли mariachi. Он швырнул им пару песо, и они визгливо пропели несколько куплетов. Затем его, что называется, осенило. Он подозвал главного из них, о чем-то пошептался, и они заиграли «Cielito Lindo». Но не пели, вместо этого встал и запел он сам. Он пел, глядя мне прямо в глаза, фальшивым голосом, сопровождая пение нелепыми жестами. Публика чуть со смеху не лопнула. Если бы Хуана сохраняла невозмутимость, я бы не тронулся с места, съел бы и это. Но она тоже смеялась. Не знаю почему. Может, просто нервы разгулялись. Может, думала, что именно такой реакции ждут от нее окружающие. Может, все еще злилась за то, что произошло в Гватемале. А может, и вправду, ей казалось смешным, что я бегаю за ней, точно щенок, а она в это время крутит любовь с другими мужчинами. Не знаю, да и надо сказать, в тот момент над этим не задумывался. Просто увидел ее хохочущей, холодное бешенство затопило мозг, и я понял, что сам дьявол не в силах остановить меня сейчас.

Он допел куплет до конца и был вознагражден новым взрывом смеха и аплодисментами. Затем настал черед припева, и он набрал воздуха в грудь, но тут я громко расхохотался. И встал. Это его удивило, он замер, не зная, что делать дальше, а я пропел:

Казалось, горло было отлито из чистого золота — таким сильным и прекрасным выходил звук, и, закончив, я почувствовал, что задыхаюсь от волнения. Он стоял на прежнем месте с довольно глупым видом, и тут грянул гром аплодисментов. Предводитель mariachi затараторил что-то, обращаясь ко мне, затем они заиграли песню сначала. И я пропел все снова, опьяненный звуком собственного голоса, опьяненный выражением ее лица. Второй куплет пропел уже прямо для нее, мягко и медленно. Но в конце снова взял высокую ноту, закрыл глаза и тянул ее, пока не задребезжали стекла, а потом резко оборвал звук.

Открыв глаза, я обнаружил, что смотрит она вовсе не на меня. Она смотрела куда-то за бар за моей спиной. Толпа приветственно шумела, в кафе заходили с улицы все новые и новые люди, и я расслышал обрывок фразы: «El Panamier Trovador»[79]. Но в будке на выходе торчал офицер и кричал что-то в телефонную трубку. Когда он туда зашел, я не заметил. Люди окружили меня, кричали, теребили, просили спеть еще. Следующее, что я увидел: она бежит к двери. Триеска за ней. Но я его опередил. Пробился сквозь толпу и вылетел на улицу, заметив впереди красное платье. Бросился догонять. И тут меня схватили фараоны. Я пытался вырваться. Неподалеку послышались хлопки выстрелов, и люди с криками рванулись туда. Затем кто-то торопливо произнес над самым моим ухом фразу по-испански, я различил только одно слово — «гринго»[80]. Они тут же отпустили меня, и я побежал. Там, впереди, было особенно много фараонов и еще столпились люди. Столпились вокруг чего-то красного на тротуаре. Я протолкнулся сквозь толпу и увидел: она лежит, а рядом с дрожащей улыбкой на лице стоит коротышка в униформе с тремя звездами на погонах. Казалось, прошла вечность, прежде чем я узнал politico из Акапулько. И только тут понял — вот чей это был приказ отпустить gringo. Меня пристрелить он не мог, слишком уж важной я был персоной. Зато смог пристрелить ее — за попытку к бегству или сопротивление властям при аресте, что-то в этом роде, не важно.

Он специально стоял там и ждал, когда я подойду, увижу ее и он возьмет реванш.

Я рванулся к нему, но он отступил, и внезапно я весь ослабел, раскис и опустился на тротуар рядом с ней, а вокруг все завертелось в жуткой круговерти — люди, фараоны, огни, «скорая помощь»… Да, он ее убил, а я… что сделал с ней я?..

И вот снова я оказался в ризничной маленькой церкви невдалеке от Акапулько и даже заметил на полу пятна гари, там, где мы разводили огонь. Индейцы входили босыми, головы женщин покрывали rebozo, мужчины были в безупречно чистых белых костюмах. Ее отец и мать сидели в первом ряду, там же находились сестры и братья; я даже не знал, что они у нее есть. Гроб был белый, алтарь завален цветами, которые прислал я. Цветами из Ксагимилко, где она так любила гулять. На хорах мальчики и девочки, тоже все в белом. Вошел священник и начал облачаться в ризу. Я подошел и заплатил ему. Он придержал меня за рукав:

— Вы петь, сеньор Шарп? Может быть, Agnus Dei?

— Нет.

Он пожал плечами и отвернулся. Тут на меня навалился удушающий приступ вины, наверное, в сотый раз за последние два дня.

— Никогда… Никогда больше.

— О-о…

Он еле слышно выдохнул это «о-о» и стоял неподвижно некоторое время, глядя на меня, затем поднял руку, благословил и произнес что-то по-латыни. И я понял, что только что исповедался и получил отпущение грехов, и ощущение тупого серого покоя охватило меня. Я отошел, присел на скамью рядом с ее семьей, и тут началась музыка…

Они понесли ее к могиле на склоне холма. Они уже опускали ее, когда из ямы выскочила игуана и пронеслась куда-то вверх по камням.

[76] Рюмочные (исп.)

[77] Почта (исп.)

[79] «Трубадур из «Панамьер» (исп.)

[80] Презрительная кличка американцев.