Инженеры Кольца: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Честно говоря, мне не хотелось расставаться с этим краем, так равнодушно принявшим посла со звезд, но таким доброжелательным и радушным к чужестранцам. Мне очень не хотелось начинать все сначала, повторять свое послание на новом языке новым слушателям, и, вполне возможно, опять напрасно. Я двигался скорее на север, чем на запад, влекомый любопытством, мне хотелось увидеть район долины Синот, этого яблока раздора между Кархидом и Оргорейном. Погода по-прежнему стояла ясная, но начало заметно холодать, и я повернул на запад, направляясь к Сассинот, потому что вдруг вспомнил, что там вдоль границы построено заграждение и у меня могут возникнуть сложности при попытке оставить территорию Кархида. Здесь границей была сама Эй, узкая, но очень бурная река, берущая свое начало от ледника, как все реки Большого Континента. Мне пришлось вернуться на несколько километров в южном направлении в поисках переправы, и я набрел на мост, который соединял две деревушки — Пассерер с кархидской стороны и Сьювенсин в Оргорейне, лениво поглядывающих друг на друга с противоположных берегов бурной реки Эй.

Кархидский стражник спросил только, буду ли я возвращаться еще сегодня вечером, и махнул мне рукой, мол, проходи… На орготской стороне был вызван инспектор для проведения контроля моего паспорта и прочих документов, на что он потратил не менее часа, да еще и кархидского. Он задержал мой паспорт, объявив мне, что за ним я должен обратиться завтра утром, и выдал мне вместо моего паспорта талон на питание и ночлег в Пограничном Доме Путешествующих Содружества Сьювенсин. Следующий час я провел в конторе управляющего этим домом, который листал мои бумаги и проверял подлинность моего талона, для чего он звонил по телефону инспектору Пограничного Пункта Содружества, из которого я только что явился.

Я не в состоянии точно определить и выразить смысл орготского слова, которое я здесь перевожу словом «содружество». Суть его выражает слово, обозначающее совместный прием пищи, трапезу. Его применение охватывает все общественные и государственные образования в Оргорейне, начиная от государства как некоего единства, включая тридцать три округа, до меньших административных единиц — городов, коммунальных хозяйств, рудников, фабрик и всего остального. В качестве прилагательного употребляется со всеми вышеперечисленными существительными. В форме существительного «содружество» обычно употребляется, когда речь идет о правящей структуре Великого Содружества Оргорейна, обладающей законодательной и исполнительной властью, и образуемой тридцатью тремя сотрапезниками-руководителями округов, но может означать также и всю совокупность граждан, народ страны. В этом странном отсутствии различия между общим и частным, специфическим употреблением слова, употреблении его для обозначения как части, так и всего целого, в этом отсутствии точности кроется его наиболее точный смысл.

Мои бумаги, а вместе с ними и мое присутствие были наконец одобрены, и в четвертом часу я получил мой первый за этот день после очень раннего завтрака полдник, точнее, обед, состоящий из вареного кадика и холодных ломтей хлебного яблока. При всем скоплении разнообразных чиновников Сьювенсин был маленьким захолустным местечком, глубоко увязшим в провинциальной апатии. Дом Путешествующих Содружества Оргорейна оказался меньше собственного названия. Обеденная зала, в которой не было камина, меблирована была лишь столом и пятью стульями. Еду туда приносили из деревни. В длинном помещении была спальня — шесть кроватей, много пыли и немного сырости. Вся спальня была предоставлена мне. Поскольку было похоже на то, что все жители Сьювенсина отправляются в постель сразу после ужина, я последовал их примеру. Заснул я в пронзительной деревенской тишине, которая звенит в ушах. Спал я не больше часа, и проснулся от душащего меня кошмара, в котором были взрывы, вторжения, убийства и пожары. Это был особенно мучительный сон из тех, в которых ты бежишь во тьме по незнакомой улице через толпу людей без лиц, а позади, за твоей спиной, пламя охватывает дома и слышен детский крик.

Я остановился на убранном поле около черной изгороди. Под ногами сухо потрескивала стерня. Сквозь тучи виднелся мутно-красный месяц и несколько звезд. Дул пронзительный зимний ветер. Неподалеку темнел большой овин или амбар, а где-то вдали, позади него, в темное небо извергались и разбрасывались ветром снопы искр.

Я был бос, на мне не было ни штанов, ни хиеба, ни плаща, в одной рубахе, но за спиной у меня был мой вещевой мешок, которым я в своих странствиях пользовался как подушкой. В нем была не только запасная одежда, но и мои рубины, деньги, документы, бумаги и анзибл. По-видимому, я оберегал его даже в своих снах. Я вынул из мешка сапоги, брюки, подбитый мехом зимний хиеб и надел все это на себя в морозной темной тишине, а за моей спиной пылал Сьювенсин. Я скоро отыскал дорогу, а на ней — других людей. Это были такие же, как и я, беглецы, но, в отличие от меня, они знали, куда идти. Я пошел следом за ними, так как у меня не было никакого плана действий. Мною владело только одно желание — оказаться как можно дальше от. Сьювенсина, на который, как я догадывался, напали соседи из Пассерер, селения, расположенного на другом конце моста.

Те, видимо, напали, подожгли и ушли — боя не было. Внезапно перед нами в темноте вспыхнули рефлекторы автомобиля. Сбившись стадом на обочине, мы следили за вереницей тяжелых машин, которые на полной скорости пронеслись с запада по направлению к Сьювенсину, миновали нас, ослепляя светом фар и оглушая грохотом моторов. Их было двенадцать. И опять наступили тьма и тишина.

Вскоре мы добрались до земледельческого общественного хозяйства, где нас остановили и допросили. Я пытался держаться той группы беженцев, с которой пришел сюда, но мне это не удалось. Это не удалось никому, у кого не оказывалось при себе документов, удостоверяющих личность. Они так же, как и я, беспаспортный чужестранец, были отделены от остальных и помещены на ночь в большом каменном полуподвале без окон и только с одной дверью, запертой снаружи, видимо, в каком-то складе. Время от времени двери открывались, и местный полицейский, вооруженный гетенским акустическим «ружьем», вталкивал в полуподвал очередного скитальца. Когда дверь снова захлопывалась, темнота становилась абсолютной — нигде не светилось ни щелочки. Перед глазами, лишенными возможности что-нибудь рассмотреть, кружились звезды и огненные пятна на черном фоне. В холодном воздухе было трудно Дышать от густой пыли и запаха зерна. Ни у кого не было с собой даже фонарика. Всех так же, как и меня, клонило ко сну. Двое из них были буквально в чем мать родила, и по дороге соседи дали им одеяла. У них абсолютно ничего с собой не было. Они успели схватить только свои документы. В Оргорейне лучше остаться голым, чем оказаться без своих бумаг.

Мы сидели порознь в этой пустоте, в огромной пыльной тьме. Иногда кто-то шепотом обращался к соседу. Ни малейших проявлений солидарности товарищей по несчастью, никаких жалоб.

Слева я услышал шепот:

— Я видел его на улице, прямо около моих дверей. Ему оторвало голову.

— Они применяют ружья с металлическими пулями. Это оружие для штурма.

— Тиена говорил, что они не из Пассерер, а из Оворда и приехали на грузовике.

— Но ведь между Овордом и Сьювенсином не существует никаких споров…

Они не понимали и не жаловались. Не протестовали против того, что их заперли в подвале свои же соотечественники, против того, что враги стреляли и жгли их дома. Они не искали объяснений тому, что с ними случилось. Изредка доносящиеся тихие голоса в темноте, мелодичные звуки орготского языка, рядом с которым кархидский звучал как бряканье камешков в пустой жестяной банке, постепенно затихли совсем. Люди заснули. Еще несколько минут где-то в отдаленной темноте хныкал ребенок, встревоженный звуками и эхом собственного плача.

Потом заскрипели двери, и был ясный день, солнечный свет как ножом полоснул по глазам, резкий и ослепительный. Спотыкаясь, я поднялся вместе со всеми и машинально двинулся за ними, когда услышал вдруг свое имя. Я не узнал его вначале, потому что орготы выговаривают «л» мягко, как «ль». Кто-то выкликал меня с того момента, когда открылись двери.

— Прошу вас, идемте со мной, господин Ай, — сказала мне сконфуженная особа в красном одеянии, и вот я уже не был беженцем. Я был отделен от тех безымянных, с которыми вместе скитался в темноте и с которыми был связан неизвестностью всю эту долгую ночь, проведенную в темнице. Теперь у меня было имя, меня знали, мое существование получило официальное подтверждение. Какое облегчение! Я охотно отправился следом за моим проводником. В канцелярии Местного Управления Земледельческих Хозяйств Содружества царило оживление и суматоха, тем не менее, у чиновников нашлось время, чтобы найти меня и извиниться за неприятности, постигшие меня прошлой ночью.

— Как жаль, что вы решили прибыть в пределы Содружества именно через Сьювенсин! — сокрушался толстый инспектор. — Как жаль, что вы не воспользовались обычной трассой!

Они не знали, кто я и почему меня так принимают, неведение их было очевидно, но это не имело никакого значения. Генли Ай, посланец, должен был быть принят как важное лицо. И он был так принят. После полудня я уже находился в пути и направлялся в Мишнори в автомобиле, предоставленном в мое распоряжение Управлением Земледельческих Хозяйств Содружества Восточного Хоумсвашом, Восьмой Округ. У меня был новый паспорт и пропуск-приглашение во все Дома Путешествующих по пути моего следования, а кроме того, телеграфное приглашение в резиденцию первого комиссара Содружества по делам пограничных пунктов и портов, господина Ута Шусгиса.

Радиоприемник в маленьком автомобиле включался одновременно с двигателем и работал все время, пока работал двигатель. Поэтому всю вторую половину дня, когда я проезжал мимо обширных заботливо возделанных равнин восточного Оргорейна, без всяких изгородей (потому что здесь нет скота) и разделенных только ручьями, — все время я слушал радио. Оно рассказывало мне о погоде, о сборе урожая, о гололеде и тумане на дорогах, предупреждало меня, чтобы я ехал осторожнее, излагало мне всевозможные сообщения и новости из всех тридцати трех округов, производственные достижения различных фабрик, отчеты о движении грузов и перевалке их в речных и морских портах, спело мне несколько песнопений культа йомеш и снова сообщило о погоде. Все это излагалось чрезвычайно спокойно по сравнению с тирадами, которые я слышал по радио в Эргенранге. О нападении на Сьювенсин — ни слова. Видимо, орготское правительство предпочитало успокаивать, а не подстрекать. Короткие официальные сообщения, повторяющиеся довольно часто, утверждали, что порядок и спокойствие на всем протяжении восточной границы обеспечены и будут обеспечиваться впредь. Мне это нравилось. Вызывало доверие, не провоцируя противника, и содержало в себе ту спокойную твердость, которая так восхищала меня в гетерцах, порядок будет сохранен… Сейчас я был рад тому, что вырвался из Кархида, страны, раздираемой смутами, которую безумный король, притом еще и беременный, и его охваченный манией величия кузен-регент толкали к войне. Я был доволен, что еду спокойно, со скоростью тридцать с небольшим километров в час обширной, ровно распаханной равниной, раскинувшейся под однообразно серым небом, в столицу, правители которой верили в существование порядка.

Дорога была обильно оснащена дорожными знаками, не то что в Кархиде, где то и дело приходится расспрашивать о пути либо положиться на свою судьбу. Кругом пестрели надписи, предупреждающие о необходимости остановиться в контрольных пунктах такого-то округа либо региона Содружества. На этих внутренних таможенных пунктах проверяют документы и регистрируется проезд. Мои документы всюду принимались с почтением, и после недолгой проверки меня учтиво пропустили и не менее учтиво информировали о расстоянии до ближайшего дома путешествующих на случай, если бы я проголодался или захотел бы отдохнуть. При такой скорости путешествие с Северной Возвышенности до Мишнори было настоящей экспедицией, и я провел в дороге две ночи. Еда в домах для путешествующих была однообразной, но обильной, а ночлег — вполне приличным, хотя всегда в общих спальнях. В определенной мере это неудобство компенсировала сдержанность соседей по ночлегу. У меня не завязалось ни одного нового знакомства и не произошло ни одной настоящей беседы ни на одной из стоянок, несмотря на то, что я все-таки несколько раз пытался это сделать.

Жители Оргорейна не проявляли враждебности, скорее, обнаруживал отсутствие интереса. Они были безразличны, бесцветны и подавлены. Мне они понравились. У меня уже было за спиной два года красок, темперамента и страстей Кархида. Смена обстановки была как нельзя кстати.

Я ехал вдоль левого берега довольно большой реки Кундерер и на третий день после пересечения границ Оргорейна утром доехал до Мишнори, самого большого города на этой планете.

В слабом солнечном свете, в недолгом промежутке между двумя осенними ливнями, город выглядел странно — одни только каменные стены с немногочисленными узкими окнами, расположенными слишком высоко; широкие улицы, подавляющие пешеходов; фонари на непривычно высоких столбах; крыши домов, крутые, молитвенно сложенные ладони; навесы над крылечками домов, выступающие из стен домов на высоте нескольких метров, как нелепые и бессмысленные огромные книжные полки, непропорциональный, гротескный город в свете осеннего солнца. Но все это и не было предназначено для солнца. Оно было построено для зимы. Зимой, когда улицы покрывал многометровый слой плотно утоптанного снега, высокие крутые крыши были увешаны гирляндами сосулек, под навесами крылечек стояли сани, а узкие щели окон светились желтым сквозь мокрый снег, то и дело затеняющий крылом уютный свет, логика и красота этого города становились более явными.

Мишнори был чище, больше и светлее, чем Эргенранг, более просторным и более привлекательным. В нем преобладали большие дома из желтовато-белого камня. Это были простых очертаний пропорциональные здания, выстроенные по единому образцу. Внизу размещались ведомства и учреждения правительства Содружества, а также наиболее значительные святыни культа йомеш, которому покровительствовало правительство. Здесь не было шума и толчеи, не было ощущения, что ты постоянно пребываешь в тени чего-то высокого и мрачного, как в Эргенранге. Здесь все было прямолинейное, прекрасно распланированное и упорядоченное. Я чувствовал себя так, будто вырвался из мрака средневековья, и мне жаль было двух лет, так бесплодно потерянных в Кархиде. Вот эта страна действительно была похожа на государство, дозревшее до вступления в Экуменческий Век, век объединения всех существующих человеческих рас.

Я немного поездил по городу, потом возвратил автомобиль соответствующему региональному бюро и пешком отправился в резиденцию первого комиссара Содружества по вопросам пограничных пунктов и портов. Собственно, у меня не было полной уверенности в том, что это действительно приглашение, а не распоряжение или вежливое приказание. Нусут. Я прибыл в Оргорейн, чтобы говорить об Экумене, и могу начать говорить о нем здесь с таким же успехом, как в любом ином месте.

Мои представления о флегматичности и сдержанности орготов были опровергнуты комиссаром Шусгисом, который подбежал ко мне с радостными восклицаниями, схватил обе мои руки с такой сердечностью, которая в Кархиде обычно придерживается на случай проявления глубоко личных эмоций, потряс мои руки с такой энергией, как будто запускал двигатель, и громко прокричал приветствие послу Экумена Известных Миров на Гетене.

Я был изумлен, потому что ни один из двенадцати, а может, четырнадцати инспекторов, изучавших мои документы, не подал виду, что ему известно мое имя или понятны термины «Экумен», «посланец», хотя все жители Кархида, с которыми мне довелось встречаться, хотя бы в общих чертах об этом знали.

— Я не посол, господин Шусгис, — поправил я его. — Я посланец.

— Ну, значит, будущий посол! Да-да, клянусь Меше! — Шусгис, бодрый и жизнерадостный, оглядел меня с ног до головы и снова рассмеялся. — А вы совсем не такой, каким я ожидал вас увидеть, господин Ай. Совершенно иной. Высокий, как фонарь, говорили мне, тонкий, как санный полоз, черный, как сажа, и с раскосыми глазами. Я ожидал увидеть какого-то снежного тролля, чудовище! А оказалось совсем не то. Вы просто немного темнее, чем большинство из нас.