Инженеры Кольца: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Цикл сомер-кеммера в наших глазах является чем-то унизительным, возвратом к дочеловеческому, животному существованию, подчинением человеческих существ механическому императиву сугубо физиологического процесса течки. Возможно, экспериментаторы хотели выяснить, останутся ли человеческие существа, лишенные постоянной половой потенции, существами разумными, способными к созданию культуры.

С другой стороны, ограничение действия полового влечения непродолжительными отрезками времени и его гермафродитческое «уравновешивание» должны в значительной степени ограничивать его использование и элиминировать, практически полностью исключать связанную с ним фрустрацию. Фрустрация сексуальная должна существовать (даже несмотря на то, что общество пытается ее предотвратить всеми доступными средствами, до тех пор, пока социальная группа достаточно сильна, чтобы дать возможность более чем одному своему индивидууму из ее числа пребывать в данный момент в кеммере, то сексуальное удовлетворение почти гарантировано), но уж, во всяком случае, не возрастает, потому что прекращается вместе с кеммером. Ну что же, таким образом они избавлены от множества бесплодных усилий и безумия, но что же тогда остается в сомере? Что должно быть подвергнуто сублимации? Чего достигает общество евнухов? Нет, конечно, в сомере они не евнухи, скорее, их можно сравнить с людьми, находящимися в периоде, предшествующем поре созревания, не кастраты, а люди, ожидающие физического побуждения.

Другое предположение относительно цели гипотетического эксперимента — устранение, элиминация войн. Может быть, древние хайниты полагали, что постоянно существующая половая потенция и организованная общественная агрессия, которые не выявляются ни у одного вида млекопитающих, кроме человека, являются причиной и следствием? Или, может быть, как Тумасс Сонг Ангот, считали войну проявлением исключительно мужского начала, которое замещает собой огромное насилие? И поэтому они в своем эксперименте элиминировали это мужское начало, которое насилует, и женское начало, которое подвергается насилию? Бог их знает… Факт очевиден — гетенцы, хотя и весьма склонны к соперничеству (что подтверждает существование достаточно сложных общественных каналов, обеспечивающих реализацию борьбы за престиж и т. п.), в то же время не слишком агрессивны, во всяком случае, у них до сих пор еще не происходило, как мне кажется, ничего такого, что можно было бы назвать войной. Они лишают себя жизни без всякого сопротивления, в одиночку и по двое, реже — десятками, но никогда — сотнями и тысячами. Почему?

Может оказаться, конечно, что это не имеет ничего общего с их гермафродитической психологией. В конце концов, их не так уж много. Кроме того, их климат. Погода на Зиме так безжалостна, так близка к пределам, за которыми не существует возможностей для человеческого существования, даже при всех их способностях приспосабливаться к холоду, что, возможно, они расходуют весь свой боевой пыл в борьбе с холодом. Народы, населяющие окраины обитаемого космоса, расы, существующие на самой грани допустимых пределов существования, редко бывают воинственными. И наконец, доминирующим фактором в жизни гетенцев является не секс, не что-либо иное, связанное с человеческой сущностью. Этот фактор — их окружение, их холодный мир. У человека здесь есть более жестокий враг, нежели он сам.

Так как я женщина из мирного и миролюбивого мира Чиффевар, я не являюсь специалистом в вопросах обуздания агрессивности и в вопросах, относящихся к войнам вообще. Пусть эти вопросы рассматривает кто-нибудь другой. Но, откровенно говоря, я не верю, чтобы кто-нибудь, переживший зиму на Зиме и стоявший лицом к лицу со Льдом, придавал такое уж большое значение военным победам и воинской славе.

8. Другая дорога в Оргорейн

Я провел это лето скорее как разведчик-испытатель, чем как мобиль. Я путешествовал по Кархиду от деревеньки к деревеньке, от домена к домену, присматриваясь и прислушиваясь. Этого никогда не может позволить себе мобиль в начальном периоде, когда он представляет собой для людей новость и диковинку, когда он постоянно должен быть доступен для обозрения и готов к выступлениям. Я сообщил своим хозяевам в очагах и в деревеньках, кто я такой. Большинство из них уже что-то слышало обо мне по радио и имело обо мне хоть какое-то понятие. Обычно они проявляли любопытство, одни в большей, другие в меньшей степени. У некоторых я вызывал страх или ксенофобическое отвращение. Враг в Кархиде — не чужой, пришлый захватчик. Незнакомец, пришелец — это гость очага. А враг — это сосед.

В месяце кус я находился на восточном побережье в качестве гостя клана Горинхеринг, в огромном доме-крепости, стоящем на холме, который возносился над вечными туманами океана Годомин. Там жило около пятисот человек. Четыре тысячи лет тому назад я застал бы их предков, живущих на том же самом месте и в таком же самом доме. За эти четыре тысячи лет было открыто электричество, изобретено радио, началось использование механических ткацких станков, автомобилей и сельскохозяйственных машин. Техническая эра наступила постепенно, без технической либо какой-нибудь иной революции. Зима на протяжении тридцати столетий не достигла того, чего Земля достигла когда-то на протяжении тридцати десятилетий, но зато не заплатила за это той цены, которую заплатила Земля.

Зима — очень жестокий мир. Наказание за преступление неотвратимо и наступает очень быстро — смерть от холода или смерть от голода. Никакого залога, никакой отсрочки. Человек может положиться на свое счастье, общество — нет, потому что такие культурные измерения, как случайные мутации, могут увеличить вероятность риска. В произвольно взятой точке их истории поверхностный наблюдатель мог бы сказать, что всякий технологический прогресс и распространение культуры здесь заторможены. Но этого никогда не было. Давайте сравним тропический ливень и ледник. Каждый из них по-своему достигает той цели, к которой стремится.

Я много разговаривал со стариками из Горинхеринга и много разговаривал с детьми. Мне впервые представился случай познакомиться поближе с гетенскими детьми, потому что в Эргенранге все дети обычно находились в частных либо общественных очагах и школах. От четверти до трети всей взрослой части популяции городов заняты в сферах воспитания и обучения детей. Здесь же клан занимался сам своей молодежью. Ответственность была возложена на всех и ни на кого конкретно. Поэтому дети шумной толпой носились по затянутым туманом холмам и пляжам. Когда же мне удавалось кого-нибудь из них удержать на одном месте достаточно долго, чтобы иметь возможность с ним поговорить, оказывалось, что это существа робкие, гордые и одновременно очень доверчивые.

Родительские инстинкты на Гетене проявляются очень по-разному, так же, как и всюду. Здесь не существует никаких правил. Я никогда не видел, чтобы взрослый кархидец ударил ребенка. Только один раз я видел, чтоб кто-то говорил с ребенком сердито. Их нежность по отношению к детям показалась мне глубокой, рациональной и почти совершенно лишенной собственнического инстинкта. И только этим последним обстоятельством нежность эта отличалась от того, что у нас зовется «материнским» инстинктом. Я подозреваю, что различение инстинкта материнского и инстинкта отцовского необоснованно и что инстинкт родительский, выражающийся постоянной готовностью к охране и помощи, не является чертой, непосредственно связанной с полом.

В начале месяца хаканна мы в Горинхеринге из шороха и треска радиопомех выловили Дворцовый Бюллетень, который сообщил нам, что король Аргавен ожидает наследника. Нет, не еще одного сына от кеммеринга, каковых имел уже семеро, а сына собственного лона. Король забеременел.

Мне это показалось забавным, и жителям Горинхеринга — тоже. Но по другой причине. Они говорили, что король слишком стар, чтобы рожать детей, и очень веселились, высказывая разнообразные, но совершенно неприличные соображения. Старшее поколение получило повод для веселья на много дней. Они смеялись над королем, но, несмотря на это, очень мало им интересовались. «Кархид — это домены», — сказал когда-то Эстравен, и так же, как многое другое из того, что он мне говорил, слова эти вставали передо мною по мере того, как мне приходилось сталкиваться с чем-то новым. Эта мнимая нация, объединенная уже множеством минувших столетий, представляла собой конгломерат доменов, городов, деревушек, «псевдофеодальных хозяйственных племенных единиц», пестроту энергичных, компетентных и склочных индивидуальностей, весьма незначительно и поверхностно подчиненных воздействию власти. Я подумал, что вряд ли что-нибудь в состоянии объединить Кархид как народ. Широкое распространение средств массовой информации, которое, как это обычно считается, практически неотвратимо ведет к формированию национализма, этой цели своей так и не достигло. Экумен не может обращаться к этим людям как к обществу, как к определенной, обладающей способностью к мобилизации целости. Скорее она должна обращаться к их очень сильному, хотя и не вполне развитому чувству гуманизма, чувству человеческой общности. Мысль об этом очень меня взволновала. Конечно, я был неправ, но все же мне удалось узнать о гетенцах нечто такое, что в дальнейшем оказалось мне весьма полезным.

Поскольку я не собирался целый год провести в Старом Кархиде, мне следовало возвращаться на Западную Равнину, пока перевалы Каргава были еще проходимы. Даже здесь, на побережье, уже давно дважды выпадал небольшой снег, в последнем месяце лета. Довольно неохотно я двинулся опять на запад и прибыл в Эргенранг в начале месяца гор, первого осеннего месяца. Аргавен жил теперь уединенно в своей летней резиденции, находящейся в Варревере, и на время своего отсутствия назначил регентом Пеммера Харджа рем ир Тайба. Уже через несколько часов по возвращении я начал замечать свои ошибки в анализе кархидской действительности. Тайб в полной мере использовал все возможности за период своего недолгого правления. Я почувствовал вокруг себя атмосферу отчужденности и даже — надвигающейся опасности.

Аргавен был ненормален. Болезненная неполноценность его рассудка влияла на настроение его столицы, король питался и поддерживал свои силы страхом. Все доброе, что было сделано за времена его правления, было делом рук его министров и кворремы. Правда, все-таки много зла он не причинил. Судорожная борьба с терзающими его кошмарами и призраками не приносила королевству особого вреда. Совсем иное дело его кузен Тайб, безумие которого имело свою логику. Тайб знал, когда и как следует действовать. Он только не знал, когда следует остановиться.

Тайб часто выступал по радио. Эстравен, когда был у власти, никогда этого не делал. Это было не в кархидском стиле; Осуществление, реализация власти здесь отнюдь не было публичным представлением, оно было тайным и косвенным. Тайб же тем временем самозабвенно токовал, как глухарь на заре. Слушая его голос по радио, я вспоминал длиннозубую ухмылку и лицо, скрытое маской густой сети мелких морщин. Речи его были длинными и высокопарными, в них было полно восхвалений Кархида, оскорблений в адрес Оргорейна, обвинений «нелояльных фракций», рассуждений о «нерушимости границ королевства», лекций по вопросам истории, этики и экономики, и все это в невероятно напыщенном стиле, со множеством громких фраз, в которых истерически звучали оскорбления и восхваления. Он разглагольствовал о чести страны и любви к Отчизне, но очень мало говорил о шифгретторе, личном достоинстве или престиже. Неужели Кархид так сильно уронил свой престиж в инциденте с долиной Синот, что теперь об этом было лучше не вспоминать? Видимо, нет, потому что он часто касался вопроса о долине Синот. Я решил, что он намеренно избегает касаться темы шифгреттора, потому что стремится разжечь стихийные эмоции низших слоев. Он пытался всколыхнуть нечто, из чего бы возникла идея шифгреттора, из чего бы она усовершенствовалась и сублимировалась. Он хотел вызвать у своих слушателей страх и гнев. Он совершенно не упоминал в своих речах о гордости, о любви, хотя и беспрестанно употреблял эти слова. В его устах они означали всего лишь самонадеянность и ненависть. Он распространялся на тему истины, потому что, как он выразился, «пытался обнаружить ее под маской цивилизации».

Это вневременная, вездесущая, внешне верная метафора — о маске, лаке, краске, внешнем лоске или о чем там еще, что скрывает благороднейшую действительность. Она в состоянии одним-единственным усилием своим, единым махом скрыть десяток фальсификаций и подлогов. Одним из наиболее опасных искажений истины является мысль о том, что цивилизация — искусственное творение, а, следовательно, противоречащее природе, ненатуральное, что ее противоположностью является примитивизм… Разумеется, не существует ни маски, ни лака, а есть процесс роста. Примитивизм же и цивилизация — разные стадии одного и того же процесса. Если цивилизация имеет противоположность, то эта противоположность — война. Из этих двух явлений можно выбрать или одно, или другое — и никогда оба одновременно. Слушая его нудные, злобно агрессивные тирады, я чувствовал, что с помощью запугивания и убеждения Тайб пытается заставить свой народ изменить выбор, который этот народ уже сделал, прежде чем началась история, — выбор между войной и цивилизацией.

Возможно, что для этого наступило время. Пусть их прогресс — ментальный и технологический — был медленным, пусть они не очень высоко ценили саму идею «прогресса», последние пять, десять или пятнадцать столетий им, наконец, удалось несколько опередить Природу. Они уже не были так безжалостно предоставлены милости или немилости своего жесткого климата, неурожай не становился уже причиной голодной смерти населения целой провинции, а чрезвычайно суровая зима уже не вызывала полной изоляции городов. Опираясь на эту материальную стабилизацию, Оргорейн постепенно построил достаточно объединенное и исправно функционирующее централизованное государство. Теперь Кархиду предстояло мобилизовать все свои внутренние силы и сделать то же самое. А средством для этого было отнюдь не развитие национального достоинства и самосознания, не расширение торговли, не улучшение дорог, хозяйства, системы обучения, нет, этого ничего не было нужно, — ведь это все цивилизация, маска, которую Тайб с презрением отбрасывал. Ему нужно было более надежное, более безотказное, быстро и продолжительно действующее средство для превращения людей в нацию — война. Его замыслы в этом отношении не могли быть слишком определенны, но они были вполне логичны. Единственным альтернативным средством быстрой и всеобъемлющей мобилизации людей является новая религия, но так как под рукой новой религии не было, оставалась только война.

Я послал регенту ноту, в которой цитировал вопрос, заданный мною прорицателям из Отерхорда, и полученный ответ. Тайб не ответил. Тогда я отправился в орготское посольство и попросил выдать мне разрешение на въезд в Оргорейн.

Персонал канцелярий Экумена на Хайне гораздо меньше, малочисленнее, чем здесь, на Гетене, персонал посольства одного маленького государства в другом таком же маленьком государстве, и все они вооружены десятками метров лент с информацией, бланками анкет и формуляров. Они были очень неторопливы и точны, никакой халатности, небрежной наглости и неожиданной уверенности, так характерных для кархидских чиновников. Я терпеливо ждал, пока они заполнят свои бесконечные формуляры.

Это ожидание становилось все боле раздражающим. Количество гвардейцев и городских полицейских на улицах Эргенранга увеличивалось с каждым днем. Они были вооружены, а их форменная одежда делала их всех одинаковыми, унифицировала. Настроение в городе было невеселое, хотя дела шли хорошо, достаток возрастал, и погода была хорошая. Все держались от меня подальше. Мой «хозяйка» уже не показывал любопытствующим мою комнату, зато жаловался, что его постоянно посещают «эти из Дворца», и относился ко мне уже не как к достойному и уважаемому чуду, а как к личности, подозрительной в политическом отношении. Тайб произнес очередную речь о пограничном инциденте в долине Синот: «Доблестные кархидские землепашцы, истинные патриоты» атаковали к югу от Сассинота орготскую деревню, сожгли ее, убили девятерых ее жителей, а потом волокли их трупы до самой реки Эй, куда их и швырнули. «Такой конец, — сказал регент, — ожидает всех врагов нашего народа!» Я слушал эту передачу в обеденном зале моего острова. Кое у кого из слушателей лица были мрачные, у других — скучающие, у третьих — довольные, но во всех этих разных лицах было нечто общее: мелкий тик или какая-то судорога, которой не было раньше, выражение беспокойства.

В этот вечер я принимал у себя гостя, первого гостя после моего возвращения в Эргенранг. Гость был худ и робок, даже застенчив. У него была гладкая кожа, и он носил золотую цепь прорицателя, одного из «чистых».

— Я друг человека, который был и твоим другом, — сказал он с той непосредственностью, которая иногда свойственна застенчивым людям. — Я пришел просить тебя об услуге от его имени.

— Фейкс?

— Нет. Эстравен.

По-видимому, доброжелательное выражение моего лица изменилось, потому что после короткой паузы гость добавил:

— Эстравен-изменник. Помнишь такого?

Вместо застенчивости теперь появился гнев, и теперь пришелец начал игру в шифгреттор. Если бы я захотел эту игру поддержать, то мой следующий ход предписывал мне сказать нечто вроде: «Я не совсем уверен, расскажи мне что-нибудь о нем». Но у меня не было настроения играть в эти игры, к тому же я успел познакомиться со взрывоопасным темпераментом кархидцев. Поэтому я оставил без внимания его гнев и сказал:

— Помню, конечно.

— Но без дружеского чувства. — Его темные глаза с опущенными уголками пристально всматривались в меня.