Инженеры Кольца: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Дольше, чем Гербор из Геганнеров!

Это не был ответ, на который рассчитывал Гербор, но это был ответ, который он получил, и, будучи терпелив сердцем, вернулся с этим ответом через снега греде домой в Чаруте. Он прибыл в домен, добрался до замка и вбежал на последний этаж башни, где застал своего кеммеринга Берости сидящим без движения с ничего не выражающим лицом возле гаснущего огня, с руками, лежащими на столе из красного камня и с низко опущенной головой.

— Эше, — сказал Гербор, — я был в крепости Тангеринг и получил от прорицателей ответ. Я спросил, как долго ты будешь жить, и они ответили: «Берости будет жить дольше, чем Гербор».

Берости медленно поднял голову, как будто у него заржавели шарниры в затылке, и произнес:

— Спросил ли ты их, когда я умру?

— Я спросил, как долго ты будешь жить.

— Как долго? Ты глупец! Имея право задать оракулу вопрос — и не спросить, когда я умру, в какой день какого месяца и какого года, сколько мне осталось дней жизни! А ты спросил, как долго? Ты глупец, безнадежный глупец! Дольше, чем ты, о да, дольше, чем ты!

Берости схватил большой стол из красного камня, как будто он был из жести, и опустил на голову Гербора. Гербор упал, придавленный страшной тяжестью. Берости мгновение стоял, онемев. Потом поднял стол и увидел, что размозжил Гербору череп. Тогда он поставил каменный стол на место, а сам лег рядом с убитым и обнял его рукой, как будто они были в кеммере и ничего не случилось. Так их и нашли люди из Чаруте, когда, наконец, высадили двери комнаты на башне. Берости сошел с ума, и его надо было держать взаперти, потому что он все время искал Гербора, полагая, что тот находится где-то в домене. Так он прожил месяц, пока не повесился в день одстрет, девятнадцатый День месяца терн.

5. Приручение предчувствия

Мой «хозяйка», особа весьма услужливая, организовал мне путешествие на восток.

— Если кто хочет посетить крепости, должен преодолеть горы Каргав и отправиться к Старому Кархиду, в Pep, прежнюю столицу. Так получилось, что мой брат по очагу, который водит караваны сухопутных лодок через перевал Эскар, не далее как вчера говорил мне за бокалом орша, что этим летом он отправится в первую экспедицию в день генети осме, потому что эта весна выдалась исключительно теплая, дорога уже проходила до самого Энгохара и через несколько дней снежные плуги проложат дорогу через перевал. Я бы ни за что на свете не пошел через Каргав, предпочитаю Эргенранг и крышу над головой. Но я — йомешта, да восстановлены будут в веках девятьсот стражей трона его и да будет благословенно молоко Меше, а йомештой можно быть везде и всюду. Мы — люди новые, наш Господь Меше родился две тысячи двести два года тому назад, а Старый Путь, ханддара, на десять тысяч лет старше. Кто ищет Старый Путь, должен отправиться в Старую Страну. Вы послушайте, господин Ай, я всегда сохраню для вас комнату на этом острове, но я думаю, что вы поступаете мудро, выезжая на некоторое время из Эргенранга, потому что все знают, что тут изменник слишком уж напоказ выставлял свою дружбу с вами. Сейчас, когда Королевским Ухом стал старый Тайб, все снова пойдет хорошо. А моего брата найдете в Новом Порту, и если вы скажете, что это я присылаю вас…

И так далее. Как я уже упоминал, он был очень услужлив, и, как только обнаружил, что у меня нет шифгреттора, при каждом удобном случае он осыпал меня советами, хоть и маскировал их всякими «если бы» да «как бы». Он был администратором моего острова. Я всегда думал о нем как о хозяйке — из-за весьма внушительного зада, которым он вертел при ходьбе, а также из-за мягкого одутловатого лица и невероятного любопытства и несносного, но доброго характера. Он был очень добр ко мне и в то же время, когда я отсутствовал, показывал мою комнату за небольшое вознаграждение искателям сенсаций. Смотрите, это комната таинственного посланца! Он был настолько похож на женщину и внешне, и манерой держаться, и своим поведением, что я как-то спросил, сколько у него детей, так, как спросил бы у матери семейства. Он помрачнел. Оказалось, что он не родил ни одного ребенка, зато зачал их множество. Это было для меня еще одним небольшим потрясением, из числа тех, что случались на каждом шагу. Шок, вызванный столкновением с иной культурой, был ничем по сравнению с шоком биологическим, который я испытывал как индивидуум мужского пола среди человеческих существ, которые пять шестых времени своей жизни являются гермафродитическими евнухами.

Радиобюллетени новостей были полны известий, касающихся нового премьера, Пеммера Харджа рем ир Тайба. Многие сообщения касались проблемы долины Синот на севере страны. Тайб, очевидно, намеревался усилить претензии Кархида в этом районе: типичная акция, которая в этой стадии на любой другой планете привела бы к войне. Но на Гетене ничто не приводит к войне. Споры, убийства, феодальные склоки, набеги, вендетты, покушения, пытки и ненависть — все это находилось в репертуаре их высоких человеческих достижений, но вот войн они не вели. Им как будто недоставало способности к мобилизации усилий. С этой точки зрения они вели себя как животные. Или как женщины. Словом, не так, как мужчины. Или муравьи… Во всяком случае, до сих пор никогда этого не сделали. То, что мне было известно относительно Оргорейна, позволяло предположить, что на протяжении последних пяти или шести столетий формируется общество, все более способное к мобилизации, настоящее национальное государство. Соперничество престижей, и уж, несомненно, экономическое соперничество, могло бы заставить Кархид последовать примеру своего более мощного соседа к тому, чтобы стать нацией, а не семейной склокой, как это назвал Эстравен, к открытию, как это опять-таки сформулировал Эстравен, патриотизма. Если бы так случилось, у гетенцев появился бы верный шанс достичь состояния, необходимого для войны.

Я намеревался отправиться в Оргорейн, чтобы убедиться, насколько подозрения мои относительно этой страны являются обоснованными, но до этого я хотел рассчитаться с Кархидом. Поэтому я продал очередной рубин ювелиру со шрамом на лице, лавка которого была на улице Энг, и без багажа, но зато с деньгами, анзиблом, еще несколькими приборами и сменой одежды отправился в первый день первого летнего месяца как пассажир, с торговым караваном.

Сухопутные лодки отправлялись рано утром из исхлестанных вихрями погрузочных доков Нового Порта. Проехав под Аркой, мы свернули на восток; двадцать больших бесшумных повозок, напоминающих баржи, поставленные на гусеницы, двигались одна за другой глубокими улицами Эргенранга в утренних сумерках. Они везли коробки с оптическими линзами и звукозаписывающими лентами, катушки медного и платинового провода, рулоны тканей из растительного волокна, возделываемого на Западной Возвышенности, мешки сушеных рыбных хлопьев, ящики шарикоподшипников и других запасных деталей к машинам, а десять лодок было загружено зерном кадик из Оргорейна. Все товары были предназначены для Бурного Пограничья Перинг, северо-восточной окраины страны. Все перевозки на Большом Континенте обеспечиваются с помощью этих электрических средств транспорта, которые всюду, где только возможно, перевозятся речными баржами. В тех месяцах, когда лежит снег, единственным средством транспорта, кроме лыж и саней, которые тащат люди, являются снежные плуги, электрические сани и не всегда надежные на замерзших реках сухопутные лодки. Во время оттепели ненадежен ни один из видов транспорта, поэтому большую часть товаров торопятся перевезти в летние месяцы. Тогда на дорогах становится тесно от множества караванов. Движение это контролируется, каждый экипаж или караван обязан поддерживать радиосвязь с постами на дорогах. Весь транспорт, хоть и в тесноте, движется со средней скоростью тридцать пять километров в час. Гетенцы могли бы производить транспортные средства, развивающие большую скорость, но их не делают. На мой вопрос «Почему?» отвечают: «А зачем?» Точно так же, как земляне, если их спросить, почему их автомобили носятся с такой скоростью, ответили бы: «А почему бы и нет?» Это уж кто что любит. Земляне считают, что нужно постоянно двигаться вперед, действовать в интересах прогресса. Для жителей Зимы, всегда пребывающих в году первом, прогресс менее важен, чем их настоящее. Я был землянином, и при выезде из Эргенранга меня раздражал медленный и ленивый темп движения каравана. Мне хотелось выйти и бежать вперед. Меня радовало то, что мне удалось выбраться из этих длинных каменных улиц, прижатых к земле высокими черными крышами и бесчисленными башнями, из этого мрачного города, в котором страх и предательство перечеркнули все мои надежды. Поднимаясь к подножью Каргава, караван делал короткие, но частые остановки, чтобы перекусить в придорожных постоялых дворах. После полудня с вершины холма перед нами открылась вся величественная панорама гор. Мы увидели Костор, высота которого составляет семь с половиной километров от подножия до вершины. Гигантский массив его западного склона скрывал другие вершины, расположенные севернее, а ведь некоторые из них достигали десяти километров высоты. На юг от Гостора на фоне бесцветного неба вздымались ввысь одна за другой горные вершины. Я насчитал их тридцать, последний пик уже был скорее неопределенным сиянием в голубой мгле далеко на юге. Водитель перечислил их названия и рассказал о лавинах, о сухопутных лодках, сброшенных с дороги в пропасть страшными горными вихрями, об экипажах снежных плугов, неделями запертых на недоступных высотах, и тому подобные истории — все это из искреннего ко мне расположения, чтобы произвести на меня впечатление. Он рассказал мне, как едущий перед ним экипаж занесло на обледенелой дороге и он свалился в пропасть глубиной метров триста. Самым странным было то, говорил он, что падал транспорт невероятно медленно. Казалось, что он плыл в воздухе половину дня, и водитель утверждал, что даже почувствовал облегчение, когда машина беззвучно исчезла в многометровом снегу на дне пропасти. В три часа мы остановились пообедать в большом богатом постоялом дворе с огромными, гудящими жарким огнем каминами, с перекрытым мощными балками потолком, со столами, заставленными хорошей едой, но не остались там ночевать. Наш караван спешил (в кархидском смысле этого слова), спешил день и ночь, чтобы раньше всех прибыть в Перинг и снять сливки с тамошнего рынка. Сменились аккумуляторы лодки, сменились водители, и мы двинулись дальше. Одна из лодок в караване служила спальным вагоном, но только для водителей. Для пассажиров спальные места не были предусмотрены. Я провел эту ночь в холодной кабине на жестком сиденье, с одним только перерывом около полуночи, чтобы поужинать на маленьком постоялом дворе, расположенном уже высоко в горах. Кархид — страна, плохо приспособленная для любителей роскоши и комфорта. На рассвете я убедился, что за собой мы оставили все, кроме скал, льда, света и узкой дороги под нашими гусеницами, все время ведущей вверх. Дрожа от холода, я подумал, что на свете есть вещи поважнее, чем удобства, конечно, если ты не старушка или домашний кот.

Среди этих вызывающих ужас снежно-гранитных склонов и круч уже не было постоялых дворов. Когда наступало время обеда или ужина, сухопутные лодки медленно, одна за другой, останавливались на снежном склоне, крутизна наклона которого была не меньше 30 градусов, все выходили из кабин и собирались вокруг той лодки, которая служила спальным вагоном для водителей, из нее выдавалась миска горячего супа, кубики сушеных хлебных яблок и горькое пиво в кружках. Мы стояли, притопывая ногами от холода, жадно ели и пили, повернувшись спинами к пронизывающему ветру, несущему сверкающую снежную пыль. Потом — опять по лодкам и дальше вверх. В полдень на перевале Вехот было более сорока градусов тепла на солнце и значительно ниже нуля в тени — на высоте около четырех с половиной километров. Электрические двигатели работали так тихо, что слышен был шум лавины, сползающей с мощного гранитного склона в тридцати километрах от нас. Ближе к вечеру мы преодолели самую высоко расположенную точку нашего маршрута. Я посмотрел на южный склон Костора, по которому мы ползли целый день, как муравьи, и в нескольких сотнях метров от дороги странную группу скал, напоминающую своими очертаниями замок.

— Видите крепость? — спросил меня водитель.

— А разве это постройка?

— Это крепость Арискостор. О, Старые Люди могут все. Я когда-то ездил в караване, который поздним летом привозил им провизию из Эргенранга. Разумеется, они десять или одиннадцать месяцев в году не выходят наружу, но это им не мешает. Их там семь или восемь.

Я посмотрел на откосы монолитной скалы, такой одинокой в безграничном однообразии гор, и не мог поверить словам водителя, но свое недоверие счел за лучшее не высказывать. Если какие-нибудь человеческие существа и могли бы выжить в таком ледяном гнезде, то, несомненно, только кархидцы.

Дорога вниз шла широкими зигзагами с севера на юг над краем пропасти, потому что восточный склон Каргава гораздо круче, чем западный, и спускается в долину большими уступами. На закате мы увидели цепочку темных точек, ползущую через огромную белую тень километрах в двух по вертикали ниже нас. Это был караван, который вышел из Эргенранга днем раньше нас. К концу следующего дня мы достигли того же места и ползли по снежному склону осторожно, опасаясь даже чихнуть, чтобы не вызвать схода лавины. Оттуда нам на мгновение открылась далеко внизу и на восток от нас обширная равнина, неясные очертания которой были скрыты тучами и тенями туч, иссечены серебряными нитями рек, — Равнина Pep.

На исходе четвертого дня, считая со дня выхода каравана из Эргенранга, мы добрались до Рера. Эти два города разделяет почти полторы тысячи километров, горная гряда высотой в несколько километров и две, а может, и три тысячи лет. Караван остановился перед Западными Воротами, где он должен был погрузиться на баржи и дальше плыть по каналу. Никакая сухопутная лодка, никакой автомобиль не могут въехать в Pep, поскольку построен он был тогда, когда кархидцы еще не применяли механического транспорта, а ведь они используют его уже около двадцати столетий. В Рере нет улиц. Вместо них — крытые проходы-тоннели, которыми летом можно ходить и поверху, и понизу, кому как больше нравится. Дома, очаги и острова понаставлены без всякого порядка, образуя ошеломляюще хаотический лабиринт, который вдруг оказывается увенчан (как это часто происходит с анархией в Кархиде) чем-нибудь великолепным, например, кроваво-красными, огромными, совершенно лишенными окон башнями дворца Ун. Башни эти, возведенные семнадцать столетий тому назад, были резиденцией королей Кархида целое тысячелетие, пока Аргавен Хардж, первый в своей династии, не перешел через Каргав и не заселил огромную долину на Западной Возвышенности. Все дома в Рере очень глубоко сидят в грунте, хорошо защищены от морозов и от воды, а стены у них фантастически массивные. Зимою ветры с равнин не позволяют накапливаться снегу, но, когда начинаются метели, улицы не очищают от снега, потому что улиц нет. Тогда пользуются каменными проходами либо выкапывают временные тоннели в снежных сугробах. Тогда только крыши торчат из снега, а зимние двери укрыты под навесами либо сделаны в самих крышах, как мансарды. Самое трудное время на этой равнине, изрезанной множеством рек, — это время оттепели. Тоннели тогда превращаются в каналы для стока воды — ливневая канализация, — а пространства между домами становятся каналами и озерами, по которым жители города плавают на лодках, отталкивая льдины веслами. И всегда над лабиринтом заснеженных крыш зимой, весенним потоком и облаками летней пыли возносятся красные башни — пустое, но несокрушимое сердце города.

Я поселился в мрачном и дорогом постоялом дворе, который приютился у подножья башен. Встал я на рассвете, после отвратительно проведенной ночи, заплатил грабителю-хозяину за постель, завтрак и туманные разъяснения относительно дороги и пешком отправился на поиски Отерхорда, древней крепости в окрестностях Рера. Заблудился я, пройдя первые же пятьдесят метров. Стараясь держать свой путь так, чтобы красные башни оставались у меня за спиной, а огромный белый массив Каргава был все время справа, я выбрался из города и двинулся в южном направлении, а встреченный мною по дороге деревенский ребенок сказал мне, где я должен свернуть к Отерхорду. Добрался я туда в полдень. Точнее, куда-то я в полдень добрался, но не знал, куда именно. Вообще-то, это был лес, но лес, ухоженный более старательно, чем большинство лесов в этой стране заботливых лесников и лесоводов. Тропинка вела к склону холма прямо между деревьями. Через минуту я заметил справа от тропинки бревенчатую хижину, и тут же неподалеку, но дальше от тропинки слева — большой деревянный дом, и до меня долетел аппетитный запах жареной рыбы.

Я замедлил шаги, потому что не знал, как последователи ханддары относятся к туристам. Вообще-то, честно говоря, я знал о них очень мало. Ханддара — это религия без учреждений, без священников, без иерархии, без догматов. Я так до сих пор и не знаю, есть ли в ней Бог. Она неуловима и всегда кажется чем-нибудь иным. Единственным ее материальным проявлением являются крепости, в которых можно укрыться на одну ночь или на всю жизнь. Я бы не гнался за этим странно неосязаемым культом по его труднодоступным святилищам, если бы не интриговал меня вопрос, на который не нашли ответ и разведчики. Кто такие прорицатели и что они, собственно, делают?

Я находился в Кархиде уже гораздо дольше, чем разведчики, и сильно сомневался в том, что россказни о прорицателях и их пророчествах содержат в себе долю истины. Легенды о пророчествах существуют во всех обитаемых мирах, населенных людьми. Вещают боги, вещают духи, вещают компьютеры. Многозначительность и неопределенность предсказания, а также статистическая вероятность делают возможной веру, а вера позволяет закрыть глаза на некоторые неточности. Но, несмотря на эти рассуждения, легенды стоили того, чтобы их изучить повнимательнее. Пока что мне не удалось убедить ни одного кархидца в существовании телепатии. Они не хотели верить, пока сами этого не «увидят», — совершенно так же, как и я в отношении прорицателя.

По мере дальнейшего моего продвижения по тропинке до меня дошло, что в лесу на склоне расположился целый городок, такой же хаотически застроенный, как и Pep, но тихий, спокойный, хорошо укрытый от посторонних глаз. Над всеми крышами и тропинками распростерли свои ветви хеммены — самые популярные и наиболее широко распространенные на планете хвойные деревья с толстыми светло-фиолетовыми иглами. Эти иглы устилали разветвляющиеся тропинки, ветер доносил запах пыльцы цветущих хемменов, и все дома были построены из их темной древесины. Я долго размышлял, в какие же двери мне постучаться, но в это время какой-то человек вышел навстречу мне из тени деревьев и доброжелательно обратился ко мне:

— Не ищешь ли ты убежища?

— Я пришел с вопросом к прорицателям. — Я решил, хотя бы поначалу, выдавать себя за кархидца. Как разведчику, мне это не составляло никакого труда, если это было мне необходимо. Среди многочисленных кархидских диалектов мой акцент не резал слух, а мои половые аномалии были скрыты толстыми слоями одежды. У меня не было буйной копны волос и слегка опущенных уголков глаз, как у типичных гетенцев, кроме того, я был выше и чернее, чем большинство из них, но эти отличия не выходили за рамки встречающихся отклонений. Щетина на моем лице была ликвидирована навсегда еще перед отлетом с Оллюла (нам тогда не было еще известно о «покрытых шерстью» племенах из Перунтера, волосяной покров у которых был не только на лице, но и на всем теле, как и у белокожих землян). Иногда у меня спрашивали, когда это я сломал себе нос. У меня нос плоский, тогда как у гетенцев носы тонкие и сильно выступающие, с длинными носовыми каналами, хорошо приспособленными для вдыхания холодного воздуха. Человек, который встретил меня на тропинке в Отерхорде, посмотрел на мой нос с умеренным любопытством и сказал:

— Об этом, наверное, ты хочешь поговорить с Ткачом? Он на той поляне, если не пошел с санями. А может, хочешь сначала поговорить с кем-нибудь из целибантов, давших обет безбрачия?

— Я и сам не знаю. Я очень невежествен… Молодой человек рассмеялся и поклонился мне.