Инженеры Кольца: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Когда Эннох, уже будучи стариком, проживающим на равнине Pep, встретил человека из своих краев, он спросил его, что слышно в Шате. Тот ответил ему, что дела плохи. Ничто не удается ни в доме, ни на поле, все поражено болезнью, весенний посев замерзает в земле, а собранный урожай гниет, и продолжается это уже много лет. Тогда Эннох сказал ему, что он Гезерен из Шата, и рассказал ему, как он пошел на Лед и что там с ним произошло. Свой рассказ он закончил словами.

— Скажи людям в Шате, что я беру обратно свое имя и свою тень.

Вскоре после этого Гезерен заболел и умер. Тот путешественник, с которым он беседовал, завез его слова в Шат, и говорят, что с того времени земли очага Шат возродились и ожили снова и все шло, как должно, и в доме, и на поле.

3. Безумный король

Встал я поздно и провел остаток предполуденного времени, просматривая собственные заметки, касающиеся правил придворного этикета, и замечания моих предшественников, исследователей Гетена, о гетенских обычаях и психологии. То, что я читал, не доходило до моего сознания, впрочем, это не имело никакого значения, потому что я и так знал это наизусть и читал только для того, чтобы заглушить внутренний голос, который неустанно повторял: «Все пропало!» Но так как он не желал умолкать, я ссорился с ним и спорил, утверждая, что могу справиться со своим заданием и без Эстравена, может, еще даже успешней, чем с его помощью. В конце концов, то, что мне предстояло сделать, было работой для одного человека. Первый мобиль — всегда один. В каждом мире первую весть об Экумене произносят уста одного человека, лично в этом мире находящегося и одинокого. Он может погибнуть, как Пеллелге на Четвертой Тауруса, может оказаться запертым в сумасшедшем доме, как три первых мобиля на Гао — все трое, — поочередно, один за другим, — но все равно такая практика сохраняется, поскольку она оправдана. Одинокий голос, говорящий правду, сильнее любых армий и флотилий, если только у него будет достаточно времени, а время — это как раз то, чем Экумен располагает в избытке… «Но ты не располагаешь», — сказал мне внутренний голос. Я заставил его замолчать и пошел на аудиенцию к королю во Дворец в два часа, полный спокойствия и решимости. Потерял я и то, и другое в приемной, прежде чем увидел короля.

Стражники и чиновники проводили меня в приемную длинными коридорами Королевского Дома. Секретарь пригласил меня и предложил подождать, после чего оставил меня одного в высокой, лишенной окон зале. Я торчал там, разодетый с ног до головы для визита к королю. Я продал свой четвертый рубин (исследователи сообщили, что гетенцы высоко ценят драгоценные камни, так же, как и земляне, поэтому я прибыл на Зиму с горстью рубинов, чтобы оплатить свое пребывание) и истратил треть полученной суммы на наряды для вчерашней церемонии и сегодняшней аудиенции: все новенькое, очень тяжелое и хорошо сшитое, как обычно делается одежда в Кархиде: белая шерстяная рубаха, серые короткие штаны, длинная просторная блуза из голубовато-зеленой кожи — хиеб, новая шапка, новые рукавицы, под соответствующим углом заткнутые за нетуго затянутый пояс хиеба, новые высокие сапоги. Уверенность в том, что я одет в соответствии с требованиями этикета, укрепляла мое спокойствие и решительность. Я осматривался спокойно и уверенно.

Как все залы Королевского Дома, эта тоже была высокая, красная, старая, голая, с каким-то заплесневелым холодом в воздухе, как будто сквозняки дули не из других залов, а из других столетий. В камине трещал огонь, но толку от него было немного. Очаги в Кархиде предназначены для того, чтобы согревать дух, а не тело. Эра технологическо-производственного изобретательства длится здесь, по меньшей мере, три тысячелетия, и на протяжении этих тридцати столетий кархидцы создали великолепные экономические системы центрального отопления, работающие на паре, электричестве и других источниках энергии, но никогда не устанавливают их в своих домах. Может быть, если бы они сделали это, то утратили бы свою физиологическую сопротивляемость холоду, как арктические птицы, которых держат в обогреваемых клетках, и если их выпустить, отмораживают себе лапки. Я же был тропической птицей — и мерз. Я на один лад мерз на улице и по-другому мерз в доме, но все равно я постоянно был более или менее замерзшим. Чтобы согреться, я ходил по зале. Кроме меня и огня в длинной прихожей было совсем мало предметов: табурет и стол, на котором стояла ваза с «каменными пальцами» и старинный радиоприемник в резном деревянном футляре прекрасной работы, инкрустированном костью и серебром. Он был включен, но звук был очень тихий, поэтому я повернул регулятор громкости как раз в тот момент, когда какая-то монотонная декламация была прервана Дворцовым Бюллетенем Новостей. Кархидцы вообще в принципе не любят читать и предпочитают известия и литературу воспринимать на слух, а не с помощью зрения. Книги и телевизионные приемники менее популярны, чем радио, а газеты вообще непопулярны. Я прозевал утренний бюллетень дома и сейчас прислушивался одним ухом, думая о чем-то другом, до тех пор, пока неоднократно повторенное имя Эстравена не вырвало меня из задумчивости. Что же это было? Сообщение было повторено.

«Терем Харт рем ир Эстравен, владелец Эстре в Земле Кермской, настоящим указом лишается титулов и места в Собрании, ему предписывается оставить пределы королевства и всех земель Кархида в течение трех дней. Ежели он не оставит пределы Кархида в этот срок или когда-либо в жизни попытается сюда вернуться, он должен быть убит без суда любым человеком, которому он повстречается. Ни один житель Кархида не будет разговаривать с ним и не даст ему приюта под своей крышей либо на своей земле под угрозой тюремного заключения и штрафа. Пусть все жители Кархида знают и повторяют, что преступление, за которое Хартрем ир Эстравен изгоняется из пределов страны, есть измена, поскольку в частных беседах и публичных выступлениях в Собрании и во Дворце под видом лояльной службы Королю он провозглашал, что кархидский народ должен отказаться от своей суверенности и могущества ради того, чтобы в качестве второстепенного и подчиненного народа войти в состав так называемой Унии Народов, в отношении которой пусть все знают и повторяют, что такая Уния не существует, а является вымыслом определенных предателей и заговорщиков, стремящихся ослабить авторитет короля и государства Кархидского в интересах истинных врагов нашей страны. Одгуирни тува, восемь часов, Дворец в Эргенранге, Аргавен Хардж».

Указ был напечатан и расклеен на воротах и столбах для объявления, вышеприведенный текст является дословным переводом.

Первый импульс был очень прост. Я выключил радиоприемник, как будто хотел прервать поток отягощающих меня показаний, и поспешно направился к дверям. Там я, естественно, остановился. Вернулся к столу у камина. И не был уже я ни спокоен, ни решителен. Мне очень хотелось открыть свой чемоданчик, включить анзибл и оправить на Хайн отчаянную просьбу о помощи и совете. Но я подавил в себе и этот импульс, еще более бессмысленный, чем первый. К счастью, у меня не было времени для следующих идей. Двустворчатые двери в конце приемной отворились, и в них появился секретарь — боком, чтобы пропустить меня. Он доложил о моем приходе:

— Генри Ай (мое имя звучит Генли, но кархидцы не выговаривают «л») — и оставил меня в Красной Зале один на один с королем Аргавеном XV.

Какое же огромное, высокое и длинное помещение эта Красная Зала в Королевском Доме! Полкилометра — до каминов. Полкилометра вверх до перекрытого балками потолка, затянутого пыльными красными драпировками, а может быть, истлевшими от старости знаменами. Окна — просто щели в толстых стенах, ламп мало, они слишком тусклы и высоко подвешены. Мои новые сапоги стучат слишком громко, пока я совершаю свой не менее чем полугодовой, наверное, переход через весь зал к королю.

Аргавен стоял на небольшом возвышении перед самым большим из трех каминов, имеющихся в зале. В красноватом полумраке его приземистая фигура с заметным брюшком, очень прямая и темная, была лишена всяких деталей, за исключением сверкания великолепного алмаза в золотом перстне с печатью королевства на большом пальце.

Я остановился перед возвышением и, в соответствии с придворным этикетом, как меня инструктировали, молчал и ничего не делал.

— Подойдите, господин Ай. Прошу вас садиться.

Я послушно сел в кресло, стоящее справа от главного камина. Все это уже было мной отрепетировано. Аргавен не сел. Он стоял в нескольких шагах от меня. За спиной у него гудело яркое пламя. Наконец он сказал:

— Говорите мне то, что вы намеревались мне сказать, господин Ай. Вы, кажется, посол?

Лицо, которое обратилось ко мне, красное в отблесках огня, с глубокими тенями, было плоским и жестким, как здешняя Луна, тускло-ржавый спутник Зимы. Аргавен был менее величествен и менее импозантен, чем казался издали среди своей свиты. Голос у него был высокий, и свою упрямую безумную голову он держал так, что это подчеркивало его вызывающую и даже гротескную небрежность.

— Ваше Королевское Величество, то, что я должен был вам сказать, вылетело у меня из головы, как только минуту тому назад я узнал, что господин Эстравен попал в немилость.

Аргавен улыбнулся мне долгой улыбкой, глядя мне в глаза. Потом он засмеялся визгливо, как истеричная женщина, притворяющаяся веселой.

— Черт с ним, — сказал король. — Спесивый пройдоха и предатель. Вы были у него на ужине вчера вечером, не правда ли? И он, наверное, рассказывал вам, какой он всемогущий, как он вертит королем и как у вас все легко получится, раз он со мной о вас поговорит. Не так ли, господин Ай?

Я заколебался.

— Я расскажу вам, что он говорил мне о вас, если вам это интересно. Он советовал мне, чтобы я вам отказал в аудиенции, держал вас в неуверенности и неопределенности, может быть, советовал вам обратиться в Оргорейн или на Острова. И твердил мне это полмесяца с присущей ему наглостью. А я тем временем сослал его в Оргорейн, ха-ха-ха!

Снова тот же визгливый неискренний смех. Не переставая смеяться, он хлопнул в ладони. Между портьерами в конце возвышения немедленно появился безмолвный стражник. Аргавен что-то буркнул ему, и стражник исчез. Все еще смеясь, Аргавен подошел ко мне, смерил меня взглядом. В его темных зрачках мерцали оранжевые огоньки. Он вызвал у меня гораздо больший страх, чем я ожидал.

Ввиду этой непоследовательности я не видел перед собой иного пути, чем искренность.

— Я могу лишь спросить Ваше Величество, — сказал я, — должен ли я считать, что моя персона каким-то образом связывается с преступлением Эстравена?

— Ваша персона? Нет. — Он приглядывался ко мне еще внимательней. — Я не знаю, черт побери, кто вы такой, сексуальный курьез, искусственный монстр или пришелец из Королевства Пустоты, но не предатель, вы были лишь орудием в руках предателя. Я не наказываю орудия. Они опасны только в руках плохого ремесленника. Я дам вам один совет. — Аргавен произнес эти слова со странным нажимом и удовлетворением, и я тогда сразу подумал, что уже на протяжении двух лет никто другой не давал мне советов, даже Эстравен в тот период, когда он демонстрировал свою горячую дружбу. Да, мне отвечали на вопросы, но никто никогда не дал мне совета. Возможно, это было связано с понятием шифгреттора.

— Не позволяйте использовать себя в чьих-либо интересах, — говорил король. — Лучше держитесь подальше от всяческих фракций. Провозглашайте свою собственную ложь, совершайте свои собственные поступки. И никогда никому не верьте. Вы меня понимаете? Никому. И пусть ко всем чертям отправляется этот изолгавшийся хладнокровный предатель. Я доверял ему, повесил серебряную цепь на его проклятую шею. Мне надо было повесить его на этой цепи. Никогда я ему не доверял. Никогда. И вы не верьте никому. Пусть он подохнет от голода, разыскивая объедки в притонах Мишнори, пусть сгниет заживо, никогда… — Король Аргавен затрясся, закашлялся, начал хватать воздух ртом, хрипя, и повернулся ко мне спиной. Пнул ногой поленья в большом камине так, что сноп искр вылетел ему в лицо, искры посыпались на его волосы и черную куртку, так что он вынужден был гасить их открытой ладонью.

Не оборачиваясь ко мне, он произнес высоким, преисполненным достоинства голосом:

— Говорите же, что вы собирались мне сказать, господин Ай.