Учение древней Церкви о собственности и милостыне: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Что касается законов первого рода, ограждающих неприкосновен­ность частной собственности, то нам нет нужды подробно останавли­ваться на их изложении, так ясны и определенно выражены эти законы. Начиная с Авраама[28] и до последних дней истории ветхозаветного Изра­иля, мы встречаем точно определенный законом институт частной соб­ственности. Всякий вид воровства строго осуждался законом[29], и непри­косновенность частной собственности настолько ограждалась, что даже пожелание чужого вменялось в грех[30]. Больший интерес представляют, однако, для нас те законы, которыми ограничивалось право частной соб­ственности, так как ими определяется отношение к своей собственности самого ее владельца; и поэтому здесь мы встречаемся уже не с юридиче­скими, но с этическими нормами жизненных отношений. Мы не будем говорить о законах, определяющих долг верующих приносить жертву Богу из своего имущества, куда можно причислить и «десятину» на содержа­ние левитов[31]. Эти законы представляют собой не иное что, как частное выражение того начала зависимости человека и всего его достояния от верховного Владыки Вселенной, о чем была уже у нас речь выше. Нам особенно интересно оттенить те ограничительные постановления закона в отношении частной собственности, которые утверждаются на основе взаимной любви и единства жизненных интересов всех ветхозаветных верующих. Люби ближнего твоего, как самого себя[32] — такова, по воле Божией, идеальная норма взаимоотношений ветхозаветных верующих. Если бы это идеальное начало нашло свое совершенное осуществление в ветхозаветном законодательстве, то, несомненно, внутренние границы между «моим» и «твоим» должны были бы пасть. Истинная любовь к ближ­нему, любовь, как к самому себе, приводящая к совершенному единению любящих, всегда выражается в отказе от своего, в готовности на жертву, в живом сознании единства интересов и потребностей своих и любимо­го. Если с психологической точки зрения сущность права собственности состоит в утверждении строжайшей границы между «я» и «не я», между «мое» и «твое», то любви свойственно иное стремление: уничтожать гра­ницу между «я» и «не я», жить в другом, находить полноту и счастье своей жизни не в приобретении и увеличении своего достояния, но в дарении и жертве. Для любви поэтому всегда блаженнее давать, нежели прини­мать[33]. Но как вообще ветхозаветный закон ничего не довел до совершен­ства[34] в силу своего временного назначения — быть лишь детоводителем к Xристу[35], так точно и начало взаимной любви не нашло в ветхоза­ветном законодательстве совершенного выражения. Не только поня­тие «ближнего», которого должно любить, как самого себя, суживалось[36], но и самая любовь более определялась с отрицательной стороны (не делать зла ближнему), чем со стороны положительной — беззаветной жертвы и всепрощения. Несмотря на это, и в ветхозаветном законодатель­стве, как прообразе грядущего закона любви, мы встречаем ряд таких ограничительных предписаний в отношении права частной собственно­сти, которые наглядно проповедовали высокое начало единства народа и общенародных интересов, перед лицом какого начала право владения своим получало этический характер сознания долга или обязаннос­ти видеть в своем и общее достояние. Мы назовем главнейшие законы этого рода, и станет ясно, что право частной собственности, ограждаемое законом с возможной строгостью, этим же законом и ограничивалось пе­ред лицом высшего начала любви во взаимных отношениях людей. Уже при разделении земли Ханаанской мы видим последовательное проведе­ние того принципа, что удел должен быть дан каждому, соответственно численности колена и семейства[37]. Но этого мало. Неограниченное право собственности предполагает всегда возможность свободно распоряжать­ся своим имуществом, продавать его и пользоваться всеми его плодами. Однако в отношении обоих этих прав ветхозаветное законодательство устанавливает определенные и существенные ограничения. Так, прежде всего, запрещалась продажа земли навсегда. «Землю, — заповедал Го­сподь, — не должно продавать навсегда, ибо Моя земля: вы пришельцы и поселенцы у Меня»[38]. Реализовалось это начало в том законе, по которо­му проданная земля в каждый юбилейный год должна была возвращаться к ее первому владельцу37. Для нас не может представлять существенного интереса вопрос о том, соблюдался ли этот закон во всей строгости или нет. Нам важно отметить этот закон, как ограничивавший принципиаль­но право частной собственности на землю и стремившийся поддержи­вать то равномерное распределение земельной собственности, какое было положено в основу первоначального деления земли обетованной.

Не менее определенно ограничивалось законом и право пользования владельцем плодами его земельного участка. Самое важное значение здесь имеет закон о «субботнем отдыхе» земли. «Шесть лет, — говорит законо­датель, — засевай землю твою и собирай произведения ее, а в седьмой оставляй ее в покое, чтобы питались убогие из твоего народа, а остатка­ми после них питались звери полевые. Так же поступай с виноградником твоим и с маслиной твоей»38. Этим законом как бы вовсе уничтожались на год границы частной собственности, и неимущие с богатыми должны были одинаково пользоваться самородными произведениями земли. В седьмой же год определялось и прощение всех долговых обязательств[39]. Но и пра­во пользования плодами земли в течение шести лет, предшествовавших субботнему году, ограничивалось самым существенным образом перед лицом того начала, что право собственности не должно совершенно за­граждать возможности для всех нуждающихся пользоваться плодами зем­ли и трудами владельца. Эти законы, содержание которых мы приведем ниже, поражают нас своей гуманностью и с точки зрения современного права являются самым грубым нарушением права частной собственности. Но с точки зрения этической оценки эти законы наиболее ясно говорят о том, что уже в ветхозаветном законодательстве была тень будущего со­вершенного закона любви в Христовом Царстве, при господстве какого за­кона падает внутренняя граница между «моим» и «твоим» для владеющего чем-либо. «Когда войдешь в виноградник ближнего твоего, — заповедует закон, — можешь есть ягоды досыта, сколько хочет душа твоя; а в сосуд твой не клади. Когда придешь на жатву ближнего твоего, срывай колосья руками твоими, но серпа не заноси на жатву ближнего твоего»[40]. Подоб­ное значение имели и законы об остатках. Когда будете жать жатву на зем­ле вашей, не дожинай до края поля твоего и оставшегося от жатвы твоей не подбирай: оставь это бедному и пришельцу[41]. Подобное же говорится и относительно уборки маслины[42]. Такой же ограничительный характер в отношении права собственности имели и законы, воспрещавшие поль­зоваться этим правом жестоко, до угнетения ближнего. Так, требова­лось возвратить до захода солнца взятую в залог верхнюю одежду ближ- него[43] и запрещалось брать в залог предметы первой необходимости[44].

Наконец, весьма важным ограничением права собственности, имен­но — важным с этической точки зрения, является в Ветхом Завете ясно сознанный и определенно выраженный долг милостыни нуждающимся. О взгляде на милостыню в Ветхом Завете у нас ниже будет подробная речь. Здесь же оттеним лишь ту интересную для нас в данном случае точ­ку зрения, что исключительное владение своей собственностью рассма­тривается не как законное право человека, что юридически бесспорно, но как тяжкое преступление. Великий грех будет на том, кто, имея до­статок, откажет нуждающемуся брату в помощи[45]. В подобном взгляде на предмет мы в праве видеть уже такую этическую оценку института частной собственности, когда владение последней неразрывно связыва­ется с долгом служить ближнему из своего достатка. Поэтому так ясно выступают в ветхозаветном жизнепонимании те черты типа праведника, по которым он охотно благотворит нуждающимся[46]; и наоборот, отказ от помощи нуждающимся, взгляд на свою собственность, следовательно, как на личное только достояние, всегда рассматривается в качестве великого греха, влекущего за собой всякие несчастья[47]. Сюда же можно причислить и законы, запрещающие брать рост с данного в заем единоплеменникам;

законы, предполагающие также совместное пользование имуществом и от­каз собственника на время от обычной эксплуатации своего имущества[48].

Мы охарактеризовали ветхозаветное законодательство в его отноше­нии к праву частной собственности лишь в самых общих чертах, так как для нас это законодательство имеет ограниченное значение, как тень бу­дущего закона любви в Царстве Христовом. Но все же сказанное нами позволяет сделать тот несомненный вывод, что ветхозаветное законода­тельство вместе с ограждением неприкосновенности частной собственно­сти знает и существенные ограничения права частного владения в направ­лении к воспитанию того сознания, что право собственности неразрывно связано с долгом делиться своим с другими, смотреть на свое, как на принадлежащее, в известной мере, и другим. Но вполне естественно, что внутренние границы права собственности могли быть только значительно сужены, но не уничтожены в сознании ветхозаветного человечества. Для такого уничтожения нужна была совершенная любовь, полное единение с любимым. В отношении Бога человек давал начатки плодов, приносил десятину в храм и чувствовал себя искупленным рабом Иеговы. Если бед­ным давал десятую часть своего дохода[49], то сознавал, что долг человеко­любия исполнен. Только совершенная любовь выходит за границы числа и меры, и такая совершенная любовь открылась миру в лице и деле Христа Спасителя.

Едва ли, прежде всего, нужно долго останавливаться на том поло­жении, что в новозаветном учении так же, как и в ветхозаветном, еди­ным верховным Владыкой всего представляется Бог. Новозаветный человек так же ничего с собой не приносит в мир и, умирая, не может ничего из него вынести[50], как и ветхозаветный, но все получает от Бога[51]. Разница обоих Заветов в этом отношении та, что христиане получили еще новые и безмерные дары спасающей благодати, дары духовные, перед величием которых оказываются ничтожными все блага мира ви­димого, все счастье настоящей жизни[52]. Для христианского сознания со всей полнотой выступает та истина, что все в мире — Божие, и все, что есть в нас доброго — дар Божией благодати. Христианин не может ни одного волоса сделать белым или черным, ни прибавить себе росту хоть на один локоть[53], но стоит в благодати Божией и ею только хвалит­ся в каждое мгновение истинно христианской жизни[54]. Многие притчи

Господа, например, о талантах и минах, о злых виноградарях, неправед­ном приставнике и другие, говорят со всей несомненностью о том, что человек в этом мире является собственником лишь в условном смысле этого слова: не владыкой твари, но как бы распорядителем чужого иму­щества, призванным дать ответ в верности управления порученным ему достоянием. Даже самые души и тела верующих рассматриваются в таком же достоинстве: как Божии[55], призванные быть храмами Духа Святаго[56].

Таким образом, и для христианина является первым долгом в его от­ношении к своей собственности распоряжаться ей согласно с волей Бо- Какая же это воля?

В христианстве мы не находим частных законов, ограничивающих право христиан распоряжаться своей собственностью, подобно ветхоза­ветным законам, запрещающим продажу земли навсегда, повелевающим не дожинать края поля, оставлять остатки бедным и т. д. Все подобные за­коны не могли иметь места в Царстве Христовом, где царит совершенный закон свободы[57]; подобные законы и не нужны в Царстве Христовом, где должна царить совершенная любовь. Для такой любви не нужны ограни­чения числом и мерой, так как истинно христианская любовь по самой ее природе проникнута началом безграничного самоотречения и готовности на жертву. Христианство никогда не посягало на право частной собст­венности и со всей силой и определенностью утверждало неприкосно­венность этого права[58]. Но когда оно возвестило, что истинные ученики Христовы — только те, которые любят друг друга[59], и в лице Христа Спа­сителя указало идеал такой любви[60], то этим самым оно коренным образом изменило взгляд человека на свое право владеть собственностью. Мы уже сказали, что сущность любви состоит в живом стремлении к едине­нию с любимым, в слиянии интересов любящих, в готовности ради любви на всякое самоограничение и жертву. Все это — такие свойства любви, которые внутренне не совместимы с началами, лежащими в основе этиче­ского обоснования права собственности. Не будем повторять сказанного и обратимся к изложению евангельского учения об отношении христиа­нина к своей собственности.

Мы сказали, что характерным признаком любви всегда является са­моотречение, готовность отказаться от своего ради любимого. И дейст­вительно, в Евангелии мы находим множество увещеваний быть готовым на такое самоотречение и постоянный призыв делиться своим с другими.

«Я говорю вам, — учил Христос Спаситель, — не противься злому... но кто захочет судиться с тобой и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду»[61]. Таким образом, начало неприкосновенности права собствен­ности для христианина имеет полную силу и значение лишь в отношении имущества других, а в своей личной жизни он отказывается от этого пра­ва во имя высших интересов, каких — увидим далее. И если так бывает при внешнем столкновении христианина со злой волей человека, то тем полнее и радостнее совершается такое отрешение от своего ради любви к Богу и ближним. «Всякий из вас, — учит Господь, — кто не отрешит­ся от всего, что имеет, не может быть Моим учеником»[62]. Почему так? Потому, несомненно, что жизнь в последовании Христу есть жизнь по закону любви, отказывающейся ради любимого всегда и от всего своего, не исключая самой жизни[63]. Поэтому нас нисколько не может удивлять настойчивый евангельский призыв, обращенный к ученикам Христовым, раздавать свое имущество. Общий закон этого раздаяния — закон про­стой и ясный: всякому просящему у тебя давай, и от взявшего твое не требуй назад[64]. Ясно без особых рассуждений, что исполнение этого зако­на равносильно фактическому отрешению от собственности. И в Еван­гелии такое отрешение прямо требуется от всех, желавших следовать за Христом. Призывает Он апостолов Своих, и они тотчас оставляют все, чем владели[65], и идут за Ним. Такой же совет дает Христос и всему молодому стаду, готовому последовать за Ним: «продавайте, — заповедует Он, — имения ваши и давайте милостыню»[66]. Такой же совет дает Он и, в част­ности, богатому юноше: «если хочешь, — говорит ему Спаситель, — быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи, и следуй за Мной»[67]. Юноша отошел с печалью, не имея решимости исполнить заповедь Христа, и не мог уже идти за Ним, как и никто не может, по словам Господа, служить двум господам: Богу и маммоне[68]. В словах Господа богатому юноше мы видим прямое указание на то, что отказ от собственности есть одно из усло­вий нравственного совершенства. Мы еще должны будем возвратить­ся к этой поучительной истории, когда у нас будет речь о христианском взгляде на богатство и бедность; пока же отметим то несомненное, на наш взгляд, обстоятельство, что подобное отрешение требовалось Христом Спасителем от всех Своих ближайших последователей. Совершалось ли это отрешение в такой форме, какая была указана Господом богатому юноше и другим, искавшим спасения[69], или же в иной форме, например, в форме служения от своих имений самому Господу и Его ученикам[70], но, во всяком случае, весь дух Христовой проповеди говорил о том, что в христианское сознание не может входить в качестве жизненной нормы забота о приобретении, хранении и умножении собственно­сти в форме личного владения благами земли. Помимо прямой заповеди благотворить всем и давать взаймы, не ожидая возвращения[71], что не­избежно связывается с постоянной готовностью отрешаться от своего ради ближних, самый идеал христианского настроения в отношении к миру и его благам вовсе исключал даже возможность речи со стороны верующих о праве своем владеть собственностью и о долге охранять это право. Вот те слова Господа, в которых с трогательной простотой и вместе силой изображается истинно христианское отношение ко все­му тому, что обычно является предметом владения в этом мире. «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют, и где воры подкапываются и крадут; но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют, и где воры не подкапываются и не крадут, ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше... Никто не мо­жет служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне. Посему говорю вам: не заботьтесь для души ва­шей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, и тело — одежды? Взгляните на птиц небесных: они не сеют, ни жнут, ни собирают в житницу, и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их? Да и кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хоть на один локоть? И об одежде что заботитесь? Посмотрите на полевые лилии, как они растут: не трудятся, ни прядут; но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них; если же траву полевую, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так одевает, колми паче вас, маловеры! Итак, не заботьтесь и не го­ворите: что нам есть? или что пить? или во что одеться, потому что всего этого ищут язычники; и потому что Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом. Ищите же прежде Царствия Божия и правды Его, и это все приложится вам. Итак, не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем, довольно для каждого дня своей заботы»[72]. Достаточно, думается, прочитать эти слова, чтобы стало ясно, что при таком взгляде на мир и на его блага невозможна самая речь о своем праве владеть чем-либо. Для того, кто внутренне отрешится от всего, что имеет[73], не может быть страха лишиться собственности; как не может быть думы о своем праве владеть своим у того, кто сердцем воспри­нял учение Христа: всякому просящему у тебя дай[74]. В сознании христи­анина царит одно представление: один у нас Отец Небесный и один Учи­тель — Христос, а мы все — братья друг другу[75]. Эта идея христианского равенства и братства делает то, что, если в личной жизни в отношении собственности руководящим принципом является отказ от нее в пользу неимущих, то в жизни христианской общины таким принципом должно, естественно, явиться общение имуществ. Разумеется, как в личной жизни не может быть места закрепощению собственности в одних руках, так и в жизни христианской общины нет места такому закрепощению, но ее имущество служит всем нуждающимся, как это доказала жизнь пер­венствующей Церкви. Но все же в недрах церковной общины наиболее определенно осуществляется принцип общения имуществ. В конкретной форме с известной организацией распределения материальных средств мы встречаем такое общение в первенствующей Церкви.

Конечно, пока был со своими учениками Христос Спаситель, подоб­ная организация являлась излишней; и только по Вознесении Христовом и более широком распространении христианства явилась нужда в более определенной организации церковной жизни вообще, а в частности — и устроения материального быта христианской общины. Но уже и в Еван­гелиях мы находим несомненные данные для того утверждения, что как Христос Спаситель, так и Его святые апостолы не имели личной соб­ственности во время земной жизни Христа Спасителя, но получаемое от доброхотных даяний[76] расходовали сообща[77]. Нет нужды раскрывать ту бесспорную истину, что Христос Спаситель есть идеал нравственного совершенства для каждого христианина. Такое же идеальное значение имеет и Его отношение к собственности. Он не мог иметь заботы о ней и не имел ничего, сверх самого необходимого. Тот, Кто учил других быть совершенно независимыми от влечения к обладанию миром и не заботить­ся о завтрашнем дне, Сам оставил нам в этом отношении, как во всех других, высочайший образ, чтобы мы следовали по Его стопам[78]. «Лиси­цы, — говорит Господь, — имеют норы, и птицы небесные — гнезда; а Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову»[79]. Он, подобно бездом­ному бедняку, утоляет со Своими учениками голод, срывая колосья на поле[80], ища смоквы на дереве[81] и принимая добровольные даяния от Своих последователей[82]. Последние, надо думать, и составляли ту, несомненно, небольшую, общую собственность Христа Спасителя с Его учениками, которая хранилась в ковчежце Иуды[83] и служила как для удовлетворения нужд маленькой общины, так и для раздачи беднейшим[84].

Великие начала новой жизни во Христе, возвещенные в Евангелии, нашли свое дальнейшее раскрытие и осуществление, прежде всего, в уче­нии и жизни святых апостолов и первенствующей Церкви. И как в лич­ной жизни святых апостолов, так и в их учении и, наконец, в самой жизни руководимой ими первенствующей Церкви мы находим совершенно опре­деленно выраженное отношение к праву собственности, вполне, конечно, согласное с началами, возвещенными миру Христом Спасителем. Начала эти — внутреннее отрешение от исключительного владения собственно­стью и готовность всем своим делиться с другими. В своей личной жизни святые апостолы являлись прямыми подражателями своему Господу: они не имели собственности, как это ясно выступает из свидетельств самих святых апостолов. «Серебра и золота нет у меня», — говорит о себе апо­стол Петр[85], и апостол Павел свидетельствует об апостолах вообще: «Мы нищи... мы ничего не имеем»[86]. Апостольская точка зрения на собствен­ность вполне, конечно, совпадает с учением Господа: все должно огра­ничиваться необходимым: «Имея пропитание и одежду, — говорит св. апостол, — будем довольны тем»[87]. Сам апостол Павел трудился ради этого, не желая обременять верных[88], и при этом еще служил другим, находившимся при нем[89]; и однако часто не имел и где голову прикло­нить, и чем насытиться, и во что одеться. «Я часто был, — пишет он о себе, — в голоде и жажде, часто в посте, на стуже и в наготе»[90]. И если в своем лице святые апостолы во всей чистоте осуществили евангель­ское начало всецелого отрешения от своего и служения другим, то в сво­ем учении они призывали к этому же верующих. Мы уже сказали, что истинное отрешение от собственности вовне выражается лично каждым в осуществлении евангельского повеления: всякому просящему у тебя давай; а в жизни общины такое внутреннее отрешение имеет своим прямым следствием общение имуществ, когда свободно отказываются от того, чтобы называть что-либо своим. И оба эти проявления христи­анского отрешения от своего нашли свое выражение в учении апостолов и в самой жизни Церкви апостольского периода. Всюду в писаниях апо­столов мы читаем призыв делиться своим достатком с нуждающимися[91], а в самой жизни первенствующей Церкви встречаем и действительное идеальное осуществление этого завета в форме общения имуществ. Вот как, просто и трогательно, повествует об этом книга апостольских Дея­ний: «Все верующие были вместе и имели все общее; и продавали име­ния и всякую собственность, и разделяли всем, смотря по нужде каждо­го... У множества уверовавших было одно сердце и одна душа; и никто ничего из имения своего не называл своим, но все у них было общее... Не было между ними никого нуждающегося; ибо все, которые владели землями или домами, продавая их, приносили цену проданного и пола­гали к ногам апостолов; и каждому давалось, в чем кто имел нужду»[92]. Такова чудная картина того единения духа, какое царило в первохристи- анской общине; и, оценивая это явление жизни первенствующей Церкви с этической точки зрения, мы в праве в описанном порядке видеть иде­альное воплощение тех начал, какими проникнуто Евангелие в его отношении к устроению материальной стороны человеческой жизни. У множества верующих было одно сердце и одна душа; царила, иначе сказать, любовь, как действительная основа жизни, делавшая то, что спадали оковы эгоизма, и каждый свободно отказывался от своего ради общего блага. Нет ни малейшего сомнения, что эта картина жизни пер­венствующей Церкви должна иметь громадное значение для христиан­ской этики в ее учении о материальной культуре. Эта картина показы­вает с наглядной простотой, но и бесспорной убедительностью, что нравственным долгом для христианина должно быть не «приобретение, хранение и умножение» имущества, но такая полнота переживаний лю­бящей души, при которой была бы психологически невозможна самая мысль об исключительности моего права на обладание известным пред­метом. Христианство никогда не посягало на неприкосновенность права собственности и признавало юридическое право каждого владеть своим не только в известных словах св. апостола Петра Анании[93], но и в стро­жайшем осуждении всякого посягательства на чужое[94]. Однако, самая природа христианской любви такова, что там, где она действительно ца­рит, мы всегда встречаем и общение имуществ, подобно тому, как оно было в жизни первенствующей Церкви. Для иллюстрации нашей мысли мы укажем на жизнь семьи. Закон признает право каждого члена семьи на обладание известной собственностью. Между тем, в действительности нет такого внешнего деления «моего» и «твоего» в жизни каждой семьи, связанной чувством живой любви. Этим чувством была одушевлена и пер­венствующая Церковь, у которой живо было сознание того, что один у всех Отец Небесный, один Спаситель мира и все они — братья и сестры, призванные вместе совершать свое земное течение и вместе стремиться к спасению. Насколько такое сознание должно быть свойственно каждой христианской общине, настолько несомненно, что в идеале устроения Царства Божия на земле в Церкви Христовой мы должны мыслить та­кое единение духа, а неразрывно с ним — и единение в имуществе, ре­альный свободный отказ в отношении владения своим имуществом от того юридического начала, которое лежит в основе царства эгоизма. Мы, та­ким образом, смотрим на единение имуществ в первенствующей Церкви, как на ту идеальную форму, в какой должно выражаться каждое искрен­нее стремление общества устраивать жизнь на христианских началах. Но мы не можем ограничиться только подобным положительным утвержде­нием и должны сказать два слова по поводу отношения к интересующему нас факту нашей научной этики. Отношение это удивительное. Вот, на­пример, как оценивается этот факт в нашей серьезнейшей научной систе­ме нравственного богословия. Указав на факт общения имуществ в среде членов первенствующей Церкви, описанный книгой Деяний, ученый мо­ралист заключает: «Известно, что общение имуществ первых христиан было кратковременным и местным; существовало оно недолго только в Иерусалиме. И оказалось оно непрактичным: иерусалимская община настолько обеднела, что другие христианские общины посылали ей вспоможения»[95]. Такое поверхностное, почти ироническое отношение к великому явлению церковной жизни прямо-таки непонятно. В задачу нашего труда не входит исследование исторических судеб общения иму- ществ в древней Церкви. Ограничимся замечанием, что нельзя с уверен­ностью сказать ни того, что общение имуществ было только в Иеруса­лимской церкви, ни того, что это общение было кратковременным, и церковь Иерусалимская обеднела именно вследствие такого общения. Когда мы будем излагать святоотеческое учение о собственности, то уви­дим всю рискованность того заключения, что общение имуществ было только в Иерусалимской церкви и продолжалось очень недолго. А каждому, знакомому с историей Иерусалима во второй половине I века, ясно, что, если и могло общение имуществ неблагоприятно отразиться на матери­альной стороне жизни Иерусалимской церкви, то, во всяком случае, это было не единственное неблагоприятное условие, но что Иерусалим постиг целый ряд внешних бедствий. И самый призыв апостола Павла, обращен­ный к Коринфской церкви, всегда дает возможность предполагать такой порядок, какой указывал сам апостол, когда призывал коринфян помогать бедствующей Церкви: «ныне, — писал св. апостол, — вот избыток в вос­полнении их недостатка, а после их избыток в восполнение вашего недо­статка, чтобы была равномерность»[96]. Ясно, что это место не о том гово­рит, будто общение имуществ «оказалось непрактичным», но о том желании апостола, чтобы оно распространилось на все христианские церкви, и чтобы последние, разделенные большим пространством, со­знавали себя членами одного великого целого — Церкви Христовой — и братьями друг другу. Но если и отрешиться от такой исторической перспективы, то с чисто этической христианской точки зрения такое полуироническое отношение к делу нужно признать вовсе неподходя­щим и не имеющим для себя никакой опоры во взглядах представителей древней Церкви. Нужно заметить, что, если мы и процитировали лишь одну систему покойного профессора Олесницкого, то потому, что в ней наиболее определенно и научно честно высказан отрицательный взгляд на опыт жизни первенствующей Церкви. В других случаях это делается под маской лицемерных комплиментов по адресу высоты жизни первен­ствующей Церкви. Но сущность дела от этого не меняется, и господст­вующий у нас взгляд на общение имуществ в первые дни христианства тот, что на это общение смотрят, не как на идеальную форму устроения материальной жизни членов церковного братства, но как на утопиче­скую попытку, окончившуюся неудачно. Но хотя это взгляд и господст­вующий, тем не менее, — вовсе неуместный в христианской этике. Ведь жизнь первенствующей Церкви была тем временем, когда в ней обильно царили благодатные дары Св. Духа, когда в среде этой Церкви находи­лась Матерь Божия и все апостолы, которые и были главными руково­дителями церковной жизни. Едва ли при таких условиях возможно ви­деть в братском общении имуществ членов первенствующей Церкви случайную и неудавшуюся попытку организовать жизнь на истинно братских началах. Если даже и согласиться с тем, что этот опыт дела христианской любви оказался и неудавшимся — для такого суждения, однако, мы не имеем данных — то, во всяком случае, не место иронии и жалким комплиментам там, где выступает налицо режущий разлад идеальных требований христианской любви и эгоистических традиций человеческого общежития. Самая неудача организации жизни первенст­вующей Церкви не могла бы послужить помехой видеть в этой органи­зации идеальную ее форму, точно так же, как отсутствие в христианском мире любви к ближним не может служить препятствием к тому, чтобы это начало признавалось нормой христианских отношений. И если, как мы сказали, единение имуществ в христианской общине есть необходи­мый результат, вернее — выражение духа любви членов Церкви друг к другу, то мы считаем себя вправе с научно-христианской точки зрения утверждать, что общение имуществ в первенствующей Церкви есть и навсегда пребудет идеалом устроения материальной стороны жиз­ни членов Христовой Церкви.

Такой взгляд резко расходится со взглядом на предмет нашего сов­ременного богословия; но это не может нас особенно смущать потому, во-первых, что высказываемый нами взгляд находится в совершенной гар­монии с основным практическим началом христианской жизни; и потому, во-вторых, что, расходясь с господствующей тенденцией современного богословия, этот взгляд совпадает всецело с учением отцов и учителей Вселенской Церкви, которые в устроении первохристианской общины ви­дели идеальную форму церковного общения, а в общении имуществ — естественное выражение христианской любви, объединяющей людей в братскую семью; выражение, являющееся желательным во всякое мгновение жизни на земле Церкви Христовой. При этом в святоотече­ской письменности первых трех веков встречается не только признание идеального значения за формой общения имуществ в деле устроения мате­риального быта общины, но и положительный призыв к этому, и указание на действительное существование такого общения в среде христиан. А в последующие века взоры учителей Церкви обращаются от современного им положения церковной жизни к первым дням христианства, и в сия­нии этого царства любви они показывают своим современникам, какой должна быть жизнь христианская.

Все это ясно откроется при изложении святоотеческого учения о соб­ственности; но прежде, чем перейти к изложению этого учения подведем кратко итоги тому, что стало ясным для нас из откровенного учения в его отношении к праву человека владеть своим.

Прежде всего, мы думаем и утверждаем, что в откровенном учении нет и намека на долг «приобретать, хранить и умножать» свое имущество. Всюду вместо этого заповедуется не приобретать себе сокровищ на земле, не заботиться о том, что тлеет, и раздавать свое достояние неимущим. Иными словами, в откровенном учении заповедуется как раз обратное тому, что дозволяется и одобряется нашими системами нравственного богословия. Вследствие этого, естественно, и отношение к праву собст­венности в новозаветном Откровении и в нашем богословии устанавли­вается неодинаковое. Откровенное учение, как мы сказали, признает это право как наличный факт действительной жизни. И не только в пря­мых словах св. апостола Петра Анании[97], но и в абсолютном запрещении всякого посягательства на чужую собственность утверждается принцип неприкосновенности права каждого владеть принадлежащим ему по гражданскому закону. Христианство по самой своей природе не отрицало юридических норм общежития, даже такой нормы, как институт рабства. Но оно сообщало этим нормам новое освещение, вдыхало в них новый дух и через это преобразовывало их. Так было вообще, так и в отношении христианства к праву собственности. Оно признало это право в качестве юридической нормы, но само говорило не об этом праве, но о долге нашем отказываться от этого права в случае внешнего насилия и всегда думать не о том, чтобы владеть своим, но о том, чтобы делиться своим с другими. Поэтому, когда наше богословие говорит о том, что право собственности «святыня для христианина», то мы думаем, что это не христианская характеристика. Конечно, если под терминами «священный» и «святы­ня» подразумевать принцип неприкосновенности, то это — бесспорная истина. Но такое словоупотребление все-таки будет не вполне точным. Термины «священный» и «святыня» приложимы в истинном смысле сло­ва лишь к идеальным нормам собственно христианского нравственного закона. А такой идеальной нормой в христианстве является не право собственности, но, согласно учению Откровения и Церкви, добровольное внутреннее, а иногда и внешнее отречение от права собственности, когда последняя рассматривалась как общее достояние. Мысль эта, как сейчас увидим, проходит яркой нитью через все века жизни древней Церкви и на­ходит в святоотеческом учении такое резкое выражение, что самое про­исхождение права собственности рассматривается как признак оскудения любви среди людей и наглядное выражение отсутствия среди них истинно братского единения в жизни.

На рубеже письменности апостольской и святоотеческой находятся писания мужей апостольских. В этих памятниках древней церковной письменности мы, конечно, не встречаем подробно развитого учения о соб­ственности, но, однако, находим существенно важные для нас указания на то, что человек является в этом мире собственником лишь в условном смысле, только распорядителем Божиих даров; и, согласно воле Божией, должен смотреть на свое, как на принадлежащее всем его собратьям. В «Послании апостола Варнавы», этом древнейшем памятнике церков­ной письменности, его святой автор изображает, между прочим, два воз­можных пути нашей жизни: путь света и тьмы, путь любви и злобы. И в изображении первого пути встречается, как неотделимый признак истин­ной любви, совершенное общение верующих. «Люби ближнего, — пишет св. Варнава, — более души своей... Имей общение с ближними во всем и не называй ничего собственностью; ибо если вы общники в благах не­тленных, то не более ли в вещах тленных?... Не будь простирающим рук к принятию и сгибающим их, когда ты должен дать»[98].

В «Пастыре» Ерма находится довольно подробное раскрытие той мысли, что все в мире — Божие достояние, и человек должен владеть им так, чтобы все участвовали в обладании Божиими дарами. «Не пользуй­тесь, — увещает старица в видении Ерма, — одни творениями Божиими, но щедро раздавайте нуждающимся»[99]. «Всем давай, — заповедует Па­стырь, — потому, что Бог хочет, чтобы всем было даруемо из Его даров. Берущие отдадут отчет Богу... Дающий же не будет виноват, ибо он ис­полнил служение, какое получил от Бога»[100]. В подобии первом подробно раскрывается та мысль, что человек в этом мире не может иметь истин­ной собственности, но что если кто владеет чем-либо, то должен всем делиться с нуждающимися ближними. «Пастырь сказал мне: знаете ли, что вы, рабы Божии, находитесь в странствии? Ваш город находится да­леко от этого города. Итак, если знаете ваше отечество, в котором имеете жить, то зачем здесь покупаете поместья, строите великолепные здания и ненужные жилища?... Несмысленный, двоедушный и жалкий человек, не понимаешь ли, что все это — чужое и под властью другого... Итак, смотри, подобно страннику на чужой стороне, не приготовляй ничего бо­лее, как сколько тебе необходимо для жизни... Итак, вы, служащие Богу и имеющие Его в сердцах своих, смотрите: делайте дела Божии... Вместо полей, искупайте души от нужды, сколько кто может, помогайте вдовам и сиротам; богатство и все стяжания ваши употребляйте на такого рода дела, на которые вы и получили их от Бога. Ибо Господь обогатил вас для того, чтобы вы исполняли такое служение Ему. Делать это гораздо лучше, чем покупать поместья или дома, потому что все это погибнет в этом мире»[101]. «Должно всякого человека исхищать из бедствия... Кто знает о бедствии такого человека и не избавляет его, тот допускает ве­ликий грех и делается виновен в крови его. Итак, благотворите, сколько кто получил от Господа»[102]. Таким образом, Ерм требует отрешиться от взгляда на свое имущество как на свою неотъемлемую собственность, но видит в нем нечто такое, на что имеют право все нуждающиеся.

«Учение двенадцати Апостолов», этот древний памятник, примыкаю­щий к веку писаний мужей апостольских, содержит очень выразительное поучение, как должно смотреть на свою собственность, причем в этом случае близко примыкает к взглядам, высказанным в послании апостола Варнавы. «Всякому просящему у тебя дай, — повторяет «Учение» слова Господа, — и не требуй назад; ибо Отец желает, чтобы всем было даруемо от Его благодатных даров»[103]. «Не отвращайся от нуждающегося, но во всем имей общение с братом своим; и ничего не называй своей собст­венностью; ибо если вы соучастники в нетленном, то тем более в вещах тленных»[104].

В писаниях мужей апостольских, соответственно их учительному характеру, мы слышим только призыв к отказу от того, чтобы называть что-либо своей собственностью, но не встречаем определенных указа­ний, осуществлялось ли это идеальное требование и в действительной жизни Церкви. В писаниях христианских апологетов мы находим поло­жительный ответ и на этот вопрос, когда они дают отчет врагам христи­анства в тех началах, какими руководится Церковь в своей жизни. Так, св. Иустин, философ и мученик, свидетельствует в своей первой «апо­логии», что и в его время существовало в Церкви общение имуществ. «Прежде мы, — говорит св. Иустин о христианах, — более всего забо­тились о снискании богатства и имения; ныне и то, что имеем, вносим в общество и делимся со всяким нуждающимся...»[105]. «И достаточные из нас помогают всем бедным, и мы всегда живем заодно друг с другом... Достаточные и желающие, каждый по своему произволению, дают, что хотят, и собранное хранится у предстоятеля; а он имеет попечение... о всех, находящихся в нужде»[106].

О готовности христиан отказаться от всего своего в пользу неимущих свидетельствует и св. Ириней Лионский. «Есть, — говорит он, — прино­шения там (в Ветхом Завете), есть приношения и здесь (в Новом); есть жертвы у народа (иудейского), есть жертвы и в Церкви; но изменен только вид, так как приношение делается уже не рабами, а свободными... И по­сему те посвящали Ему (Богу) десятины своих (имений); а получившие свободу определяют все имущество свое для целей Господних, радостно и свободно давая не меньшее в надежде получить большее; так, бедная вдова все свое состояние отдала в сокровищницу Божию»[107].

Знаменитый апологет христианства Тертуллиан с большой опреде­ленностью и выразительностью высказал христианский взгляд на харак­тер нашего владения в этом мире. «Господь, — говорит он в своем сочине­нии «О терпении», — тысячекратно повелевает тебе презирать мир или, лучше сказать, научает тебя, как презирать временные блага, потому что нигде Сам Он не оказывает к ним ни малейшего уважения... Даже и то, что мы считаем своим, не есть наше. Мы ничего не имеем: все принадлежит Богу, Которому и сами мы принадлежим. Итак, когда случится нам что потерять, и мы переносим то с нетерпением, то через сие показываем, что мы не свободны еще от сребролюбия, потому что жалеем о том, что нам не принадлежит. Огорчаться потерей того, что не наше, значит желать чужого. Таким образом, мы должны мужественно отрекаться от земных вещей и непрестанно созерцать блага небесные»[108].

В своей «Апологии» Тертуллиан рисует картину живого братского общения верующих своего времени, составлявшего полную противо­положность языческой разъединенности. «Мы живем, — свидетельст­вует апологет, — по-братски на счет общности имуществ, между тем как у вас эти имущества производят ежедневные раздоры между братьями. Составляя между собой одно сердце, одну душу, можем ли мы отказываться от общности имуществ? Все у нас общее, исключая жен; мы разделяемся друг от друга в сем единственно отношении... От­носительно христиан ничего тут нет удивительного, что у них общие столы... Одно их (столов) имя показывает, какое к тому побуждение. Их называют «agapes» — слово греческое, означающее «любовь». Чего бы ни стоили вечери наши, мы считаем себя довольно вознагражденными тем, что делаем добро: мы облегчаем тем состояние бедных людей»[109]. В своем трактате «Об идолопоклонстве» Тертуллиан с воодушевлением и силой христианского убеждения изображает то начало совершенного отречения от всего своего, какое мыслится с понятием истинного хри­стианина. «Что за предлог, — спрашивает Тертуллиан, — по принятии христианской веры отговариваться потребностями жизни и жаловаться, что нечем жить? На такую отговорку я мог бы коротко и просто отве­чать: ты говоришь про то слишком поздно, прежде, нежели ты сделался христианином, надлежало бы тебе о том размыслить... Теперь же у тебя есть заповеди Господни, есть образцы, отъемлющие у тебя всякий пред­лог. О чем ты говоришь? Я буду беден; но Господь отвечает: «блаженны нищие». — У меня не будет пищи; но в законе сказано: «не пецытеся, что ясте или что пиете». — Нет одежды; «смотрите крин сельных: не тружда- ются, ни прядут». — Мне нужны деньги; «вся, елика имаши, продаждь и раздай нищим». — Мне надобно устроить детей и подумать о потом­стве; «никто же возложь руку свою на рало и зря вспять, управлен есть в Царствии Божии». — Но я в мире имел известное звание; «никто ни может двема господинома работати». Если ты хочешь быть учеником Христовым, то возьми крест твой и иди по Нем, то есть переноси бед­ность, страдания и самое тело твое... Жену, детей, родственников — ты все можешь оставить для Бога... Когда Иаков и Иоанн были позваны Господом нашим, они оставили и корабль, и мрежи, и отца своего; когда Господь воззвал Матфея, он тотчас сошел с мытницы своей и последовал Ему. Никто из избранных Богом мужей не отвечал: «мне нечем жить». Вера не боится голода, зная, что из любви к Богу надобно презирать голод, как и всякую другую смерть; она (вера) привыкла не беспокоиться не только о пище, но и о самой жизни»[110].

Климент Александрийский в своем известном сочинении «Кто из бо­гатых спасется», являющемся исключением среди произведений древ- нецерковной письменности по взгляду на богатство (о чем речь ниже), по вопросу о праве человека владеть своей собственностью держится воззре­ний, согласных в существенном с другими представителями древнецерков- ной мысли. «По природе своей, — рассуждает Климент, — всякое богат­ство, каким бы кто ни владел, не составляет прямой собственности того, но возможно из сей неправоты создавать дело правое и спасительное»[111]. Каким образом? на это находим ответ далее, где заповедуется не только давать всякому просящему, но еще и отыскивать нуждающихся[112], и не запирать друг от друга того, что скоро огонь пожрет, и не удерживать того, что принадлежит этому миру, что собой представляет нечто нищен­ское, чуждое и бренное[113]. Ясно, что подобное отношение к собственности должно вести к общению имуществ. Эту мысль и выразил сам Климент в другом своем сочинении «Педагог». «Бог создал, — пишет он здесь, — человечество для братского общения, Сам первее всего пожертвовав Сво­им Сыном и Логосом, все доставляя всем, даровавши в общее достояние для всех. Все, следовательно, должно быть общим, и богатые не должны желать больше иметь, чем другие. Слово: «у меня драгоценности есть, по­чему же не должно себе доставлять удовольствие ими» — не человечно, не есть оно слово братское. Более соответствует христианской любви другое слово: «у меня есть это, почему же не должен я с нуждающимся поделить­ся?». Такой человек совершен и исполняет заповедь: возлюби ближнего, как самого себя... Знаю, что Бог дал нам право наслаждаться, но только в пределах необходимого, и по Его воле наслаждение должно быть общим. Это не в порядке вещей, чтобы один в изобилии жил, тогда как многие терпят нужду»[114]. Мы думаем, что сущность воззрений Климента Алек­сандрийского на право собственности можно выразить следующими его словами: «кто владеет собственностью, и золотом, и серебром, и домами как даром Божиим и своими богатствами Подателю всех благ Богу служит к спасению душ, и кто знает, что этим он владеет более из-за собратий, нежели ради себя... того прославляет Господь как блаженного и называет нищим в духе»[115]. Таким образом, и по взгляду Климента, человек владеет собственно Божиим достоянием и обязан распоряжаться этим достояни­ем согласно с Божией волей. При этом у Климента мы встречаем интере­сное рассуждение, почему мы имеем право считать своей собственностью то, что собственно принадлежит Богу. «Если, — рассуждает он, — досто­яние того и другого из друзей составляет общую их собственность, а Бог и человек теперь между собой поставлены в отношения дружественные (так как, благодаря посредству Слова Божия, Бог стал другом людей), то, действительно, все становится достоянием человека, потому что Богу все принадлежит; и все это составляет общую собственность обоих друзей: и Бога, и человека»[116].

Великий христианский епископ III века св. Киприан Карфагенский с особенной выразительностью оттенил тот взгляд христианства на право собственности, по которому христианин должен думать не об этом праве и охранении своего имущества, но о добровольном отказе от своего до­стояния ради любви к собратьям. Исходя из того убеждения, что только духовные блага суть блага истинные, которые у Бога составляют нашу истинную собственность, а блага мира — презренны[117], св. Киприан при­знак христианского совершенства видит в отказе от собственности. «Надобно, — писал он, — удаляться от имущества, как от неприятеля, убегать от него, как от разбойника, бояться, как меча и яда, для обла­дающих им... Все наше богатство и имущество пусть будет отдано для приращения Господу, Который будет судить нас. Так процветала вера при апостолах! Так первые христиане исполняли веления Христовы! Они с го­товностью и щедростью отдавали все апостолам для раздела»[118]. И вооб­ще, по воззрению святителя, «кто сделался учеником Христовым, тот, по словам Учителя, отказываясь от всего, должен просить только дневного пропитания и в молитве не простирать далее своих желаний... Господь учит, что тот вполне совершен, кто, продав все свое состояние и раздав в пользу нищих, заготовляет себе сокровище на небе[119]; тот, по словам Господа, может следовать за Ним и подражать славе страдания Господ­ня, кто в готовности и охоте своей не задерживается никакими сетями домашнего хозяйства, но, предпослав свое имущество Богу, отрешенный и свободный, и сам идет туда же»[120]. Особенно выразительно свой взгляд на отношение христианина к праву собственности св. Киприан выска­зал в «Книге о благотворениях и милостыне». Здесь он раскрывает ту мысль, что почитаемое нами за собственность есть в действительности общее наше достояние, и в восторженных словах рисует картину жизни апостольской Церкви, где царила и совершенная любовь, и полное обще­ние имуществ. «Размыслим, — говорит святитель, — возлюбленнейшие братья, о том, что делали верующие во времена апостолов... в то вре­мя продавали дома и поместья, а деньги охотно и в изобилии приносили апостолам для раздачи бедным; посредством продажи и раздачи земных стяжаний переносили свое имущество туда, откуда можно бы получать плоды вечного обладания; приобретали дома там, где можно бы поселить­ся навсегда. В благотворении было тогда столько же щедрости, сколько согласия в любви, как о том читаем в Деяниях апостольских: народу же веровавшему бе сердце и душа едина, и ни един же что от имений своих глаголаше свое быти, но бяху им вся обща. Вот, что значит быть истинны­ми чадами Божиими по духовному рождению! Вот, что значит подражать по небесному закону правде Бога Отца! Ибо что принадлежит Богу, то должно составлять общее наше достояние, и никто не должен быть лишаем участия в благодеяниях и дарах Его так, будто весь род челове­ческий не одинаково должен пользоваться благостью, щедростью и мило­стью Божественной. Так, одинаково для всех светит день, одинаково сияет солнце, падает дождь, дует ветер, и сон у спящих один, и блистание звезд и луны обще для всех. И если земной владелец, руководствуясь таким примером равенства, разделяет свои плоды и прибытки с братством, то он, становясь через безмездные щедрые подаяния общительным и спра­ведливым, становится подражателем Бога Отца»[121].

Св. Киприан стоит почти на границе двух периодов церковной исто­рии: того, когда еще не различались строго идеальные требования христи­анского совершенства и нормы действительной жизни верующих, и того периода, когда полное осуществление требований христианского совер­шенства учители Церкви начали относить к прошлому церковной жизни, а в настоящем более обличали несоответствие того, что есть, с тем, что должно быть. В творениях св. Киприана мы еще встречаем одновременно и обличение, горячее и суровое, того ненормального порядка распреде­ления имуществ, какое было в Карфагенской церкви, современной ему; и горячий призыв отказываться от своего ради ближних, с живой верой в возможность осуществления этого и с твердым сознанием того, что общецерковное имущество еще велико[122]. Начиная с IV века — период торжества христианства в Римской империи — замечается яркое прео­бладание обличительного элемента в поучениях великих пастырей Цер­кви и постоянное обращение к прошедшим судьбам церковной истории, которые представляются святым отцам и изображаются ими одновремен­но и прекрасными, и далекими от их времени. Если император Юлиан говорил еще во второй половине IV века, что «из иудеев никто не просит милостыни, и нечестивые галилеяне, кроме своих, питают и наших»[123], то это можно было сказать лишь по сравнению с миром эгоизма, царившим в языческом обществе, но не сравнительно со светлыми днями первых веков христианства. Проповеди великих современников Юлиана, как, например, св. Василия Великого, Григория Богослова и других, ясно го­ворят, что и в христианской Церкви были нищие, царило имущественное неравенство и отсутствовала истинно христианская любовь.

Но такое понижение общего уровня действительной христианской жизни не отразилось на самой сущности святоотеческого учения и понимания святыми отцами христианства. Святых отцов не смущало несоответствие действительной жизни христиан идеальным евангель­ским требованиям; и в святоотеческом учении мы не встречаем попыток изменять последние путем приноровления чистого евангельского идеала к уровню действительной жизни: они с ревностью христианских пастырей обличали неправды жизни и уясняли своим слушателям высшую идеаль­ную точку зрения на различные явления мировой жизни. Так было вообще, так было и в отношении к учению о праве собственности. Отцы Церкви ревностно боролись с тем языческим пониманием этого права, кото­рое так точно сформулировал в свое время Климент Александрийский: «почему мне не пользоваться тем, что мое»; и с силой христианского убеждения доказывали, что в системе христианского жизнепонимания не может быть места для подобных воззрений, но что истинно христианская любовь должна думать не об этом праве, но видеть в своем имуществе общее достояние. Вообще для христианской этики писания отцов Церкви второго периода ее жизни, пожалуй, еще важнее, чем писания древнеоте- ческие, так как первые исследуют вопрос теоретически, руководясь при его разрешении не наличными порядками церковной жизни, но оценивая жизненные отношения с точки зрения руководящих начал христианской нравственности.

Уважаемый церковный писатель IV века, современник императора Константина Лактанций в своих «Божественных наставлениях» предлагает такую этическую оценку права собственности, которая яв­ляется господствующей и в творениях святых учителей Церкви IV и по­следующих веков. По взгляду Лактанция, с точки зрения христианской любви все должно быть общим достоянием, и если этого нет, то ви­ной тому наша любостяжательность, этот источник многих зол. Истин­ное богопочтение «одно только может заставить людей любить друг друга и сохранять между собой братскую связь, потому что Бог у них один общий Отец; тогда они блага общего Отца своего охотно уделяют неимущим»[124]. Напротив: «любостяжание есть источник всех зол: оно происходит от презрения к истинному величию Божию. Люди, обилу­ющие в чем-либо, не только перестали уделять другим избытки свои, но начали присваивать и похищать себе чужое, будучи влекомы к тому собственной корыстью. То, что прежде было в общем употреблении у всех людей, начало скапливаться часто в домах у немногих. Чтобы других подвергнуть своему рабству, люди стали собирать себе в одни руки первые потребности жизни и беречь их тщательно, дабы небесные дары сделать своей собственностью не для того, чтобы уделять их ближ­нему из человеколюбия, которого в них не было, но чтобы удовлетво­рять единственно своему любостяжанию и корысти. После того соста­вили они себе самые несправедливые законы под личиной мнимого правосудия, посредством которых защитили против силы народа свое хищничество»1'25. Истинная правда в отношениях людей есть, по взгля­ду Лактанция, равенство людей друг другу, как детей общего Отца[125]; и в отношении нашего имущества «единственный долг правды состоит в том, чтобы употреблять имущество свое на прокормление бедных... Истинное употребление богатств состоит в обращении их не для своего удовольствия, но для поддержания многих людей из чувства правды»[126].

Святые «великие каппадокийцы», эти столпы православия в области христианского вероучения, согласно учили об отношении христианина к своему естественному праву собственности. По взгляду этих святите­лей, право собственности принадлежит человеку только в условном смы­сле, так как человек есть лишь приставник чужого имущества и должен распоряжаться им согласно с волей истинного Владыки. А эта воля тре­бует отказа от исключительного владения своим, и идеалом устроения христианской жизни является общение имуществ на началах братской любви.

По взгляду св. Василия Великого, ничто внешнее не бывает собст­венностью человека, но чуждо для него: и здесь расхищается, и за гробом не следует[127]; поэтому человек должен смотреть на себя лишь как на слу­жителя благого Бога. «Познай, человек, Даровавшего. Вспомни себя са­мого: кто ты, к чему приставлен, от кого получил это, за что предпочтен многим. Ты служитель благого Бога, приставник подобных тебе рабов; не думай, что все приготовлено для твоего чрева; о том, что у тебя в ру­ках, рассуждай, как о чужом. Оно не долго повеселит тебя, потом утечет и исчезнет; но у тебя потребуют строгого в этом отчета»[128]. С этой точки зрения, люди должны владеть своим имуществом, как «приставники, а не как имеющие право им наслаждаться. И отказывающиеся от него долж­ны радоваться, как уступающие чужое, а не огорчаться, как лишающиеся собственности»[129]. С этой же точки зрения св. Василий Великий, оценивая бесспорное юридическое право каждого владеть своим, отказывается ви­деть в таком праве собственно христианскую этическую норму жизни, но происхождение этого права видит, согласно с Лактанцием, в любостяжа- тельности. «Скажешь, — говорит св. отец, — кому делаю обиду, удерживая свою собственность? Скажи же мне, что у тебя собственного? Откуда ты взял и принес в жизнь? Положим, что иной, заняв место на зрелище, стал бы потом выгонять входящих, почитая своей собственностью представля­емое для общего всем употребления; таковы точно и богатые. Захватив всем общее, обращают в свою собственность, потому что овладели сим прежде других. Если бы каждый, взяв потребное к удовлетворению своей нужды, излишнее предоставлял нуждающемуся, никто бы не был богат, никто бы не был и скуден. Не наг ли ты вышел из матернего чрева? Не наг ли и опять возвратишься в землю? Откуда же у тебя, что имеешь теперь? Если скажешь, что это от случая, то ты безбожник, не признаешь Творца, не имеешь благодарности к Даровавшему. А если признаешь, что это от Бога, то скажи причину, ради которой получил ты? Ужели несправедлив Бог, неравно разделяющий нам потребное для жизни? Для чего ты богате­ешь, а тот пребывает в бедности? Не для того ли, конечно, чтоб и ты полу­чил свою мзду за доброту и верное домостроительство, и он почтен был великими наградами за терпение? А ты, захватив все в ненаполнимые недра любостяжательности, думаешь, что никого не обижаешь, лишая сего столь многих. Кто любостяжателен? Не удерживающийся в пределах умерен­ности. А кто хищник? Отнимающий у всякого, что ему принадлежит. Как же ты не любостяжателен, как же ты не хищник, когда обращаешь в собст­венность, что получил только в распоряжение? Алчущему принадлежит хлеб, который ты у себя удерживаешь; обнаженному — одежда, которую охраняешь в своих кладовых; необутому — обувь, которая гниет у тебя; нуждающемуся — серебро, которое зарыто у тебя»[130]. Таким образом, право собственности для христианина не должно быть правом обижать других через скопление большого имущества, но, напротив, христианин о своем должен думать, как о чужом, и считать себя лишь служителем ближних. «Кто любит ближнего, как самого себя, тот ничего не имеет у себя излиш­него перед ближним»[131]. Ясно, поэтому, что св. Василий Великий не мог видеть иного идеального порядка устроения имущественных отношений людей, как только в совершенном общении имуществ. Этому согласно учат, по взгляду святителя, и низшие твари в своей естественной и не­разумной жизни, и истинные христиане первенствующей Церкви, не хо­тевшие знать и различать своего. «Мы, словесные твари, — увещал св. отец, — да не окажемся жестокосерднее бессловесных. Ибо они, как чем-то общим, пользуются тем, что естественным образом производит земля. Стада овец пасутся на одной и той же горе; множество коней на одной равнине находит себе корм, и какой ни возьми род животных, все дозволяют друг другу необходимое наслаждение потребным. А мы общее достояние прячем себе за пазуху и собственностью многих владеем одни. Постыдимся того, что повествуется о человеколюбии язычников. У некоторых из них человеколюбивый закон учреждает один стол и общую пищу и многочисленный народ делает почти одной семьей. Оставим внешних и обратимся к примеру этих трех тысяч[132]; порев­нуем обществу христиан. У них все было общее: жизнь, душа, согла­сие, общий стол, нераздельное братство, нелицемерная любовь, которая из многих тел делала единое тело, различные души соглашала в то же единомыслие»[133]. И если в жизни целого христианского общества своего времени св. отец не видел действительного осуществления такого иде­ального порядка вещей, то в понятии христианского совершенства св. Василий определенно указывает как необходимый признак такого совершенства полный отказ от собственности. «Возлюбив общение и совокупную жизнь, возвращаются они (подвижники) к тому, что по самой природе хорошо. Ибо то общение жизни называю совершен­нейшим, из которого исключена собственность имущества»[134]. Такое совершенное общение, по взгляду св. отца, должно было существовать среди христианских монахов, и в своих «правилах» и «подвижнических уставах» св. Василий Великий определенно и настойчиво доказывает, что отречение от собственности есть необходимый долг каждого, ищу­щего совершенной христианской жизни. На вопрос: «надобно ли иметь в братстве какую-либо собственность», св. Василий отвечает: «сие про­тивно тому свидетельству об уверовавших, какое находим в Деяниях, где написано: «ни един же что от имений своих глаголаше свое быти». Посему, кто называет что-либо своим, тот поставляет себя чуждым Цер­кви Божией и любви Господа, Который и словом, и делом поучал пола­гать за друзей душу свою, а не только одно внешнее»[135]. Поэтому-то все «истинные подвижники... хранят совершенную нестяжательность, не имея у себя никакой собственности, но все делая взаимным»[136]; и обрат­но: приобретение чего-либо в собственность в условиях подвижнической жизни свидетельствует о недостатке братского единения и является кра­жей и иудиным предательством, так как «приобретать что бы то ни было и откуда бы то ни было есть хищение» для монаха[137]. Последний должен смотреть «на всякое имущество, как на чужое, каково оно и в действи­тельности». И даже данного каждому в употребление не должно почитать собственностью, но с заботливостью надо смотреть на все сие, как на при­надлежащее Владыке»[138].

[28] Быт. XXIII, 20; сравни: XLIX, 30.

[29] Исх. XX, 15; Втор. V, 19; Лев. XIX, 11; Зах. V, 3; Исх. XXII, 2; Втор. XXIV, 7 и мн. др.

[30] Исх. XX, 17; Втор. V, 21.

[31] Числ. XVIII, 21, 24, 26 и др.

[32] Лев. XIX, 18.

[33] Деян. XX, 35.

[34] Евр. VII, 19.

[35] Гал. III, 24.

[36] Мф. V, 43.

[37] Числ. XXVI, 54; сравни: XXXIII, 51.

[38] Лев. XXV, 23.

[39] Втор. XV, 1-4.

[40] Втор. XXIII, 24-25; сравни: Мф. XII, 1; Мк. II, 23; Лк. VI, 1.

[41] Лев. XIX, 9-10; XXIII, 22.

[42] Втор. XXIV, 19-21.

[43] Втор. XXIV, 12-13; Исх. XXII, 26-27.

[44] Втор. XXIV, 6.

[45] Втор. XV, 7-11.

[46] Например, Пс. XXXVI, 26; XL, 2; CXI, 9; Притч. XI, 24-25, 28; XIV, 21, 31; XXII, 7-9 и мн. др.

[47] Втор. XV, 7-11; Пс. IX, 23-39; Притч. XI, 17; XIV, 21, 31; XXII, 22-23; 1 Сир. XXXIV, 20-22 и мн. др.

[48] Исх. XXII, 25; Лев. XXV, 35-37; Втор. XXIII, 19-20; Пс. XIV, 5; Притч. XXVIII, 8; Иез. XVIII, 8 и др.

[49] Втор. XIV, 22-29; XXVI, 12; сравни: Лк. XVIII, 12.

[50] 1 Тим. VI, 7.

[51] Деян. XVII, 25.

[52] Рим. VIII, 18.

[53] Мф. V, 36; VI, 27.

[54] Рим. V, 2; Еф. II, 8-9; 2 Тим. I, 9; Тит. III, 4-5 и мн. др.

[55] 1 Кор. VI, 20.

[56] 1 Кор. VI, 19.

[57] Иак. I, 25.

[58] Деян. V, 4.

[59] Ин. XIII, 35.

[60] Ин. XIII, 34; XV, 12.

[61] Мф. V, 39-40.

[62] Лк. XIV, 33.

[63] Ин. XV, 13.

[64] Лк. VI, 30; сравни: Мф. V, 42.

[65] Мф. IV, 20, 22; Мк. I, 18, 20; Лк. V, 11; Мф. XIX, 27; Лк. XIX, 28.

[66] Лк. XII, 33.

[67] Мф. XIX, 21.

[68] Мф. VI, 19-24.

[69] Лк. VI, 38; XI, 41; XII, 15, 33 и др.

[70] Лк. VIII, 3.

[71] Мф. IV, 42, 44; Лк. VI, 30, 35, 38 и др.

[72] Мф. VI, 24-34.

[73] Лк. XIV, 33.

[74] Лк. VI, 30.

[75] Мф. XXIII, 8-10.

[76] Лк. VIII, 3.

[77] Ин. XII, 6; XIII, 29.

[78] 1 Петр. II, 21.

[79] Мф. VIII, 20; Лк. IX, 58.

[80] Мф. XII, 1; Мк. II, 23; Лк. VI, 1.

[81] Мф. XXI, 19; Мк. XI, 20-21.

[82] Лк. VIII, 3.

[83] Ин. XII, 6.

[84] Ин. XIII, 29.

[85] Деян. III, 6.

[86] 2 Кор. VI, 10.

[87] 1 Тим. VI, 8.

[88] 2 Фес. III, 8.

[89] Деян. XX, 34-35.

[90] 2 Кор. XI, 27.

[91] Например, Иак. II, 14-17; 1 Петр. IV, 8-10; 1 Ин. III, 17; Рим. XII, 20; 1 Кор. XVI, 1-3; 2 Кор. VIII, 11-15; IX, 6-10; Гал. II, 10; 1 Тим. VI, 18 и др.

[92] Деян. II, 44-46; IV, 32-35.

[93] Деян. V, 3.

[94] 1 Кор. VI, 10; Еф. IV, 28; Тит. II, 10.

[95] М. А. Олесницкий, «Из системы христианского нравоучения», стр. 409.

[96] 2 Кор. VIII, 14.

[97] Деян. V, 3.

[98] Гл. 19, русский перевод протоиерея П. Преображенского.

[99] Вид. 3, гл. 9.

[100] Заповедь 2.

[101] Подобие 1, рус. перевод протоиерея Преображенского.

[102] Подобие 10, гл. 4.

[103] Гл. 1, рус. перевод проф. Попова.

[104] Гл. 4.

[105] Гл. 14, рус. перевод протоиерея Преображенского.

[106] Гл. 47.

[107] «Против ересей», кн. IV, гл. 18, рус. перевод протоиерея Преображенского.

[108] Гл. 7, рус. перевод Карнеева.

[109] Гл. 39, рус. перевод Карнеева.

[110] Гл. 12, рус. перевод Карнеева.

[111] Гл. 31, рус. перевод Климент Александрийский. Кто из богатых спасется и Увещевание к эллинам. С греч. пер. с примечаниями Н. Корсунского. Ярославль. Тип. Губерн. Земской Управы. 1888г.

[112] Там же.

[113] Гл. 37.

[114] II, 12, перевод Корсунского.

[115] «Кто из богатых спасется», гл. 16, рус. перевод Корсунского.

[116] «Увещание к эллинам», гл. 12, рус. перевод Корсунского.

[117] «Книга об одежде девственниц», ч. 2 рус. перевода, стр. 129. Киев. 1879 г.

[118] «Книга о падших», ч. 2, стр. 168.

[119] «Книга о молитве Господней», ч. 2, стр. 205-206.

[120] Мф. XIX, 21.

[121] Ч. 2, стр. 276-277 рус. перевода.

[122] Например, «Письмо к Евкратию о комедианте», ч. 1, стр. 21-22.

[123] Письмо к галатийскому жрецу Арзакию, «Церковная история» Э. Созомена, рус. перевод: Эрминий Созомен Саламинский. Церковная история. СПб., 1851, стр. 350.

[124] Кн. V, гл. 6, стр. 352 рус. перевода Карнеева.

[125] Кн. V, гл. 15-16, стр. 376.

[126] Кн. VI, гл. 11-12, стр. 37.

[127] Беседа XXI «О том, что не должно прилепляться к житейскому», т. IV, стр. 327-329 рус. перевода.

[128] Беседа VI «На Лк. XII, 18», т. IV, стр. 87.

[129] Беседа VII «К обогащающимся», т. IV, стр. 106.

[130] Беседа VI, т. IV, стр. 96-97.

[131] Беседа VII, т. IV, стр. 101.

[132] Деян. II, 41.

[133] Беседа VIII, т. IV, стр. 138.

[134] «Подвижнические уставы», гл. 18, т. V, стр. 427.

[135] «Правила, кратко изложенные в вопросах и ответах», вопрос 85, т. V, стр. 257.

[136] «Подвижнические уставы», гл. 18, т. V, стр. 429.

[137] Там же, гл. 34, стр. 465-466; сравни: «Письмо к Григорию Богослову», т. VI, стр. 8; «Письмо о совершенстве монашеской жизни», т. VI, стр. 62 и др.

[138] «Письмо о совершенстве монашеской жизни», т. VI, стр. 62.