Плач Агриопы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Луч фонаря, как золотой нож, разрезал темноту между ступенями лестницы. У Павла захолодело сердце: в первое мгновение он не увидел своего «схрона». Наклонился пониже, почти прижался подбородком ко второй сверху ступени — и выдохнул с облегчением: на глаза попался краешек тряпицы цвета чёрной джинсы, в которую был закутан не то железный лом, не то черенок лопаты — во всяком случае, Павел надеялся, что у любого постороннего ассоциации возникнут именно такие. За спиной вновь раздался шорох, а потом — словно бы тяжёлый вздох. Управдом дёрнулся, очертил фонарём полный круг, и опять не увидел угрозы. «Должно быть, трубы шалят», — Решил он и вернулся к лестнице.

Неожиданно перед ним встала проблема. Павел вспомнил, как утром не мог вытянуть мушкет из-под лестницы, пока не соорудил себе в помощь захват из ржавой проволоки. А вот куда потом отложил проволочную конструкцию он, хоть убей, не помнил. Искать захват при свете фонаря по всему подвалу, или хотя бы новый моток проволоки, казалось делом почти безнадёжным.

Павел решил попробовать ухватить краешек джинсовой ткани пальцами руки. Он сразу понял: для этого ему придётся распластаться по грязным ступеням лестницы и шарить внизу наугад, да и тогда гарантии — никакой. Но в этот момент брезгливость словно бы испарилась; вместо неё вскипал в крови адреналин.

Павел постарался лишь разлечься так, чтобы не возить по грязи лицом. При этом пришлось выгнуться, запрокинуть голову и измазать в лестничной скверне затылок. Тоже радость невелика, но затылком управдом дорожил не так сильно, как физиономией.

Чтобы обеспечить себе свободу манёвра, Павел положил тяжёлый фонарь на нижнюю ступень, изогнулся, наподобие девочки-змеи из циркового телешоу, и наконец — с чувством, близким к восторгу, — ощутил, как пальцы правой руки погладили шершавую ткань. Впрочем, произвести полноценный захват не получалось: максимум — удерживать тканевую полоску между указательным и средним.

Управдом припечатал себя к лестнице, не жалея боков и затылка; ощутил, как протиснулся между ступенями ещё на пару сантиметров и, при этом, застрял где-то в районе плечевого сустава. Но главное — у него получилось захватить ткань ещё и большим пальцем вдобавок к прежним двум. Павел начал осторожно вытягивать добычу. Плечо заныло. Он постарался устроиться поудобней, дернул ногой, — и случайно столкнул фонарь с нижней ступени. Луч метнулся по стенам и потолку и упёрся в стену подвала. Фонарь не разбился и не погас, но, свалившись, оставил управдома практически в полной темноте. И тут же со всех сторон раздался шорох, он приближался. Павел ощутил, как на него накатывает паника. Плечо заклинило прочно и основательно. Однако даже в эту секунду он не помышлял ослабить хватку, бросить массивный свёрток. Он рванулся на волю, как пловец, задыхающийся под водой. Что-то хрустнуло — и Павла обожгло болью. Он закричал.

Он был уверен, что вывихнул сустав, но боль, смешавшись с паникой, казалось, захватила всё тело; сказать, где именно болело, управдом бы не смог. Рука, к счастью, теперь двигалась свободно, и Павел сперва приподнялся на колене, а потом встал в полный рост, ухватив мушкет обеими руками. Шорох слышался со всех сторон, — близко, под ногами, — и Павел готов был бежать из подвала, сломя голову, но благоразумие взяло верх: он решил захватить фонарь, при падении отлетевший к стене. Без фонаря, в кромешной темноте, подниматься по опасной крутой лестнице, по которой жильцы дома с опаской ходили даже днём, было чрезвычайно рискованно.

Что-то прикоснулось к щиколотке управдома. Осторожно, мягко, потёрлось о штанину. Павел дёрнул ногой и услышал жалобный писк. Он был уже в шаге от фонаря, поспешил сделать этот шаг и поднять спасительное светило на батарейках.

Управдом и хотел увидеть врага, и боялся этого. Правой рукой он продолжал сжимать тяжеловесный мушкет, поэтому поднял фонарь левой и первым делом посветил на свою добычу, чтобы убедиться, что страдал не напрасно. Тускло блеснуло серебро мушкета — там, где джинсовая тряпка не плотно прикрывала ствол. И вдруг по серебру скатилась какая-то чёрная тягучая капля, потом ещё одна. Павел пошарил лучом по всей длине мушкета, чтобы понять, откуда берётся странная влага, и тут же замер, охваченный ещё большим страхом. Рука, крепко державшая мушкет, сочилась кровью. Неподалёку от костяшек пальцев на ней красовалась рваная рана, сильно похожая на укус, даже со следами чьих-то зубов.

Пока Павел ошалело её разглядывал, размышляя, как мог перепутать боль от вывиха сустава с болью от укуса, по его ботинку вновь прошлись быстрые лапки. На сей раз управдом был стремителен и точен: луч фонаря ухнул вниз и высветил жирную крысу с непомерно длинным голым хвостом. Крыса забилась в угол; похоже, яркий свет гипнотизировал её.

- Зараза! — процедил Павел, как ни странно, при этом чуть успокоившись.

Во всяком случае, вокруг него не творилось никакой мистики, к нему не подкрадывались адские гончие. Крыса, вероятно, приютилась под лестницей, — и жила там долго и счастливо, пока её не растревожили тычками. Вот она и вцепилась в руку возмутителя спокойствия. Павел нахмурился: что-то не сходилось. Шороху вокруг было куда больше, чем от одной несчастной крысы. И этот шорох слышался даже сейчас, когда крыса в луче света впала в прострацию и летаргию.

Павел медленно, медленно, в час по чайной ложке, сместил луч фонаря с крысы и так же медленно, неспешно, перевёл его на лестницу.

Сперва ему показалось, что пол подвала вдруг сделался зыбким и колышется, как трава на болотистой трясине. Потом удивило, что на этом полу зажглись десятки крошечных огоньков — словно светлячки высыпали на ночную прогулку.

И только когда напуганный разум перестал обманывать Павла нестрашными аналогиями, тот уяснил, что видит перед собой целую толпу крыс, в свою очередь рассматривающих его бисеринками глаз. В этих глазах многократно отражался свет фонаря.

Крысы, на первый взгляд, выглядели сонно, вяло, но, когда Павел пригляделся к ближайшим, — понял: каждая — напряжена до предела. И они не суетились, не перебегали с места на место.

То, что Павел принимал за шорох, было шипением — злобным шипением, тайным языком, на котором крысы переговаривались между собой, договаривались, кому достанется нос человека, а кому — ляжка. Это было настоящее крысиное воинство. Карликовые ниндзя, выверявшие каждый свой шаг.

Павел с ужасом понял, что крысы — осторожно, украдкой, но настойчиво, — приближаются к нему. Когда луч фонаря ослеплял одних — делали несколько шажков другие, оставшиеся в темноте. Посветишь туда, где, ещё мгновение назад, не было ни души — там уже блестят хищные глазки; переведёшь луч правее или левей — обнаружишь явные изменения в боевом порядке. И всё это — незаметно для человеческого глаза, за доли секунды. Слаженность и дисциплина отличали голохвостых пехотинцев. Они приближались, они смыкали полукруг, прижимая Павла к стене.

Сюжет из фильма ужасов. Глупость бездарного сценариста, не сумевшего придумать ничего оригинальней. Когда Павел видел в кино, как крысы окружают взрослого мужика, накрывают его всей своей массой и подъедают до скелета — он смеялся до колик. Не от врождённого жестокосердия — от нелепости картинки. Разве нельзя раскидать эту визгливую мелкоту ногами, распинать по сторонам, попросту сбежать от неё, в случае крайней необходимости, да и то — передавив по дороге добрую половину.

Теперь Павел понимал, насколько сильно недооценивал угрозу, исходящую от маленьких тварей. Их сила в том, что они — голодны. Их сила в том, что они — стая. Одинокая крыса и одна крыса из сотни — это как два биологически отличных друг от друга вида. Одинокой недостаёт хитрости, злобности, упрямства, чтобы править миром. У стаи всего этого — с избытком. Избыток берёт верх над хладнокровием в долгосрочной перспективе, потому крысиные стаи также никем не правят. Но у такой стаи есть всё необходимое, и в необходимом количестве, чтобы справиться с одним единственным человеком, как бы тот ни был силён или быстр.

Павел вдруг с удивительной ясностью представил себе, как он, одним пинком, ломает ближайшей крысе позвоночник — и остальные тут же набрасываются на него в этаком коллективном прыжке; начинают рвать тело острыми зубками; боль настолько сильна, что парализует и мышцы ног — не сбежишь, — и волю.

Или другое. Он несётся к выходу, практически по головам; под ногами хрустят крысиные кости; одна нога запинается о мясистую тушку, или о нижнюю ступеньку лестницы; а то и о какой-нибудь подвальный мусор. И тут же на него накатывает волна вонючих, омерзительных тел. Он умрет, если не от боли, так от отвращения.

Павел впервые в жизни столкнулся с такой обезличенной, но неумолимой силой. Счастливец, он никогда прежде не вставал на пути урагана, или цунами, не выбегал из дома под дребезжание кухонного фарфора, разбуженного землетрясением. К горлу подступил крик — самый настоящий, трусливый и панический. Но, как ни странно, в голове прояснилось. Управдом решил, что будет отбиваться. Его козырь — сильный фонарь; крысы, похоже, боятся света. Нужна крепкая палка, да только где её взять! С другой стороны, разве мушкет не сможет её заменить? Увесистый, подходящей длины. Колотя им по головам крыс, можно повредить серебряное литьё, но опасаться этого сейчас, как минимум, смешно. Осталось решить, как совместить две необходимости — освещать поле боя и орудовать тяжеленой антикварной штуковиной, будто дубиной.

Павел огляделся. В трёх шагах от него, если двигаться «по стенке», кособоко кривилась старая тумбочка. Водрузить бы на неё фонарь, — и руки можно будет освободить для боя. Чтобы добраться до тумбочки, требовалось, пусть и на какие-то три шага, отдалиться от входной подвальной двери. Управдом слегка поколебался, потом, не переставая слепить крыс и не поворачиваясь к ним спиной, выполнил задуманный манёвр.

Крысы зашипели, зашептались громче. Некоторые теперь продолжали осторожно придвигаться к Павлу, даже когда тот светил на них лучом фонаря. Павел тем временем сорвал с мушкета обёртку-ткань, попытался ухватить оружие поудобней, за ствол, чтобы ударной частью стал приклад. Увы, сделать это оказалось не просто: литые фигурки имели так много острых углов и выпуклостей, что на надёжный захват рассчитывать не приходилось. Не оставалось ничего другого, кроме как прикинуться стрелком: приклад частично засунуть подмышку, частично — покрепче обхватить одной рукой; пальцем другой давить на спусковой крючок. Павел расставил пошире ноги, занял небольшой треугольник пространства между стеной и тумбочкой, — а с тумбочки вовсю светил фонарь — ярко, почти как солнце.

У самой мелкой крысы, которая, к тому же, подползала к Павлу даже не в первой линии врагов, раньше других сдали нервы. Она вдруг взвизгнула, как будто ей отдавили хвост, и прыгнула на Павла.

Прыжок оказался на удивление высоким — крыса, в случае удачи, приземлилась бы человеку на грудь. Но именно поэтому, поведя мушкетом, как хоккейный вратарь — клюшкой, Павел отбил вопящий меховой комок за ближайшую ржавую трубу.

Следом за первой отважной, в драку ринулись ещё две крысы — крупные и матёрые. Прыжок первой Павел прервал всё тем же вратарским заслоном, хотя получилось не столь удачно, как в первый раз: крыса шмякнулась о стену и, оглушённая, но не угомонившаяся, попыталась добраться до ноги человека. Павел наступил крысе на голову и услышал, как мерзко хрустнул её череп. Товарка этой крысы, прыгнувшая вместе с нею, не рассчитала траекторию и пролетела мимо Павла. Похоже, она свалилась в открытый ящик тумбочки и бесновалась внутри. Павел опасался, что у неё хватит ума или настойчивости выбраться из ловушки, и в этом случае враг окажется у него в тылу.

Подбежала ещё пара крыс. Эти не прыгали, а повисли на штанине. Одну Павел сбил стволом мушкета, вторая упорно держалась, словно отвлекая человека от наблюдения за основной частью армии.

А та сгруппировалась по центру, — и вдруг рванула вперёд. Это было так неожиданно, что Павел попытался спастись бегством.