Плач Агриопы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Клювастый, без маски, выглядел совсем молодым, но смертельно усталым. Как назло, он оказался говорливым малым: его щербатый рот не закрывался, и оттуда, вместе со словами, исходила невероятная вонь. Он начал с того, что рассказал, откуда берётся болезнь. Из земных недр, из болотной гнили и разных нездоровых мест, поднимаются летучие гибельные миазмы и разносятся ветром по миру. Поднимает их из глубин — может, из самого ада, — притяжение планеты Сатурн. Миазмы, проникая в тело, рождают в области сердца ядовитый бубон. Тот набухает, растёт вширь, пока не взрывается и не отравляет кровь. Тогда больным овладевает лихорадка, и уж не отпускает его до самого конца. В это время приходят видения. Праведные и богобоязненные видят картины жизни в райских кущах — их последние земные дни блаженны. Но грешники, коих куда больше, наблюдают за адом, низвержение в который им предстоит. Потому они катаются по ложу, бьются о стены головами, а иногда бешено орут из окон разные непотребства на весь город. Впрочем, сил у грешников хватает лишь на первые пару дней лихорадки. Потом ими овладевают страх и тоска, их дыхание делается громким и прерывистым, накатывает кашель. Ещё через день становится чёрной моча, чернеет язык; кровь, если её пустить больному, тоже окажется черна, как дёготь. На руках и ногах вызревают твёрдые бубоны, на груди — карбункулы. Когда у больного кровь начинает идти носом — это знак, что он вот-вот предстанет перед Господом. До этой встречи остаётся сущая малость — день, а иногда и часы.

Доктор осушил три кружки, пока живописал всё это.

Человек напомнил, что ожидает от него иного рассказа — о том, как излечиться от чёрной смерти. Доктор назидательно поднял указательный палец и проговорил, что противиться божьему гневу — значит, гневить Всевышнего ещё сильней. Но, после пятой кружки, поведал, как какой-то французский лекарь исцелил своего сеньора, всыпав тому в рот порошок из истолчённого на жерновах крупного изумруда. А ещё алхимики-магнетисты пытаются вытягивать ядовитые миазмы с помощью сильнейших магнитов. Всё это было, по убеждению доктора, напрасной суетой.

Человек заказал ещё выпивки, и, наконец, выведал у доктора, как лечить чуму без диковинных вещиц и драгоценных камней. Требовалось закрыть все окна и двери в доме, где жил больной. Законопатить щели, чтобы прервать ток ядовитых миазмов извне. Тяжёлый запах болезни, исходивший от тела и также усиливавший её, надлежало перебивать ароматами трав и духов; насчёт последних доктор высказался в том смысле, что утончённые и дорогие ароматы не годились — больше подходили те, что дешевле, но и ядрёней. Наконец, нужно было поселить в доме побольше пауков, которые обладали способностью поглощать яд, а ещё — каждый день оставлять на всех видных местах свежее коровье молоко, славное тем же.

Человек, на всякий случай, поднёс доктору последнюю кружку, и тот, совсем уж нехотя, шёпотом, поведал, что безбожники арабы, по слухам, прижигают бубоны раскалённой на углях кочергой. Но он, будучи дипломированным доктором медицины, убеждён, что на такое злодейство врача может сподвигнуть только вечный враг рода человеческого, Сатана.

Человек вернулся домой. Его жене стало много хуже, лихорадка жгла её до костей. Впрочем, она ещё оставалась в ясном уме и просила не покидать её. Человек обнял жену, погладил по голове, по редким, седеющим, волосам, и, пообещав вскоре вернуться, отправился на поиски лекарств. Легче всего было достать пауков — любой мальчишка, из тех, что крутились возле ближайшей церкви, мог поработать ловцом. Труднее всего оказалось обзавестись склянками с духами. Даже дешёвые, они сильно опустошили поясную сумку, отобрали почти всю звонкую монету. Человек порадовался, что никогда не был транжирой и теперь может навестить последнего из городских парфюмеров, которого ещё не увезли ни в мертвецкую яму, ни в карантин. Тем же вечером человек, безропотно расставшийся с деньгами и совершивший ценные покупки, вступил в схватку с чумой.

Он был уверен, что его жена — святая. Она многократно доказывала это, и когда рожала ему детей, и когда хоронила их в великий голод, и даже когда сносила проклятия в свой адрес за то и другое. Её поведение во время болезни, пожалуй, свидетельствовало о том же. Она очень редко впадала в исступление, стонала еле слышно, да и то — старалась сдерживать стоны, пока её рассудок окончательно не сожгла лихорадка. Человек не сомневался: его жена ежечасно беседует с Богородицей, — и радовался за неё. А болезнь разгоралась, как пожар в засушливое лето, и совершенно не собиралась покидать несчастное тело. Человек кормил жену — он старался не привлекать к себе внимания, выходя из дома за едой очень рано, с первыми водовозами и торговками. Человек подавал жене ночной горшок, следя, по совету доктора, за цветом мочи. В остальное время — ждал.

Сперва чума покрыла кожу женщины тёмными пятнами — петехами; они очень походили на синяки. Человек, увидев их на утро третьего дня болезни, даже подумал, что жена билась в припадке ночью, пока он спал, и корил себя за то, что не сумел проснуться и успокоить страдалицу. Потом тело болезной начало смердеть, в паху и под мышками высыпали бубоны. Они были тверды, как камни-голыши, и наполнены тёмной гноистой сукровицей. Человек, без брезгливости и страха, ощупал один из них, потому мог судить об их твёрдости не с чужих слов. Он почему-то совсем не страшился чумы, в его голову ни разу не закрадывалась мысль бежать из дома, как это сделали, к примеру, соседи, заперев двух заболевших детей в подвале без пищи и воды. Трупная бригада обнаружила их случайно, осматривая пустые дома в поисках больных, скрывавшихся в таких местах от любопытных глаз.

Человек опасался только одного — причинить жене лишнюю боль. Он вспоминал те дни, когда не мог найти работу и перебивался случайным приработком. Тогда жена безропотно сносила его сквернословие и злобу. Но ему всё равно казалось, что огромные, обведённые синими кругами, глаза жены затаили укор — и он поколачивал её, особенно когда удавалось побывать в пивной и залить нерешительность пойлом. Теперь человек понимал: жена, подставляя бока под его кулаки, спасала его от безысходности. Он пытался вернуть ей хоть часть долга, рассыпая по дому пауков, разливая молоко в выбракованные гончаром и уступленные по дешёвке чаши. Но если чума посещала дом — она почти никогда не уходила без добычи.

Человек, по крайней мере, утешался тем, что жена не испытывает боли — на четвёртое утро болезни она была не в себе, лепетала какой-то улыбчивый бред, часто на долгие часы впадала в полное забытье.

И вот, на шестое утро, человек, осмотрев жену, заметил кровь, тонкой струйкой сочившуюся из её носа. Он засуетился. Выбежал из дома в поисках священника. Человек слыхал, некоторые из них отказываются исповедовать и причащать чумных, другие кладут тело христово в рот умирающим не рукой, а особыми щипцами, тем самым понижая действенность ритуала. Но священник, живший по соседству, был достоин доверия.

Человек доверился ему, когда священник, увидав, как мальчишки собирают пауков, спросил с лёгкой улыбкой, зачем понадобились эти нечистые существа прихожанину его церкви. Узнав истину, обещал, что, если чума окажется сильней пауков, он сделает для «богоугодной женщины», — таковы были его собственные слова, — всё, что положено делать для страдальцев на смертном одре.

Человек не сомневался: так оно и случится, — но, добравшись до дома чернорясника, застал лишь мрачного служку, который сообщил, что священник отошёл к Господу пару дней назад. Человек знал ещё нескольких господних служителей в городе, но побоялся отправляться на их поиски, полагая, что дело может затянуться. К тому же, в округе уже поползли слухи, что жена человека — больна. Потому и его самого, как якшавшегося с больной, могли препроводить в карантин прямо с улицы — достаточно было одного доноса доброхотов.

Человек вернулся домой ни с чем. Сел за стол и принялся размышлять, обхватив голову руками. Если он позволит жене умереть без исповеди и причастия, — вся её добродетельная жизнь, вся святость будут пущены по ветру. Предотвратить угасание её тела и души не смогли лекарства, присоветованные доктором в пивной. Осталось только одно, последнее средство. Но, если применить его, обрадуется Сатана.

Человек то плакал, то выл в голос. Он и не знал, что в груди может поместиться такая тоска.

Наконец, он решился.

Он подписал себе приговор, быть может, лишил себя царствия небесного, — но решился.

Он поднялся в полный рост, подошёл к камину и подбросил угля. Добавил несколько горстей соломы — для света. Помешал в камине кочергой и оставил её на углях. Сидел на корточках, уставившись на огонь, пока изогнутый конец кочерги не раскалился докрасна.

Человек достал кочергу из огня и подбросил ещё соломы. Огонь разгулялся так, что в полутёмной комнате, казалось, взошло солнце.

Человек достал из-за пояса нож. Он гордился этим ножом; нож был напоминанием о хороших временах, когда ещё не пришла чума, но уже имелась работа. Таким же напоминанием была и добротная одежда, но за неделю бдений у супружьего сметного ложа, она сделалась велика, висела на ладной фигуре человека мешком.

Человек приблизился к кровати и перевернул жену на спину. Его обдало отвратительным запахом, но он словно бы не заметил этого. Он попросил у жены прощения, сперва мысленно, потом вслух; удивился тому, насколько хриплым, вороньим, сделался его голос. Прицелился к самому крупному бубону, выпиравшему на покатости левой груди. Когда он резал бубон, его рука не дрожала. Из пореза хлынула отвратительная жидкость. Зловоние сделалось нестерпимым, ядовитым. Но человека испугало не это. Жена, вот уже больше суток проведшая в забытье и бреду, вдруг распахнула глаза. Она попыталась что-то сказать, но решимость человека пострадала бы — услышь он от неё хоть слово. Потому он закрыл ей рот рукой и опустил горячее жало кочерги на вскрытый бубон. Глаза страдалицы превратились в блюдца, едва не вывалились из глазниц; она попыталась укусить державшую её руку, но, как жалкая беззубая собака, сумела оставить на ладони мужа лишь царапину. Тело рванулось в последней попытке освободиться от боли — и обмякло.

В дверь дома застучали, заколотили чугунные кулаки. Человек подумал, что это пришли черти — тащить его живьём в ад. Он был готов их встретить.

Павел задыхался, его бил кашель. Уже проснувшись, он не мог отделаться от ощущения, что горло судорожно сжимается и не пропускает воздух в лёгкие. Случалось, управдом видел в жизни и более жуткие сны, но никогда — настолько омерзительные. Смрад средневекового города, зачумлённого дома, сгнившего заживо женского тела, казалось, подменил собою кислород. Этот смрад был как кисель, — тягучий, маркий, вездесущий. Во сне Павел не воспринимал себя как несчастного горожанина, — он всего лишь наблюдал, как кто-то ещё, кто-то посторонний, пытался спасти жену от неминуемой смерти. Кто-то доверчивый. Кто-то, кто был простаком, — добрым, в сущности, человеком, но сыном своего века. В том далёком веке уродство, страдание, грязь не вгоняли в панику, не вызывали ужас. Но тоска казалась управдому совсем такой же, как в его собственном просвещённом столетии. Почему-то во сне он сопереживал этой тоске, разделял чужую надежду, безо всяких на то оснований, но словно бы щёлкнул рубильником — отключил щепетильность, эмоции, взирал на чумные бубоны и корчившихся в молоке пауков, как на простейшую вещь. А сейчас — окатило омерзением, современная эстетика современного человека включила тревожную сигнализацию, и та начала оглушительно трезвонить.

Звон! Он не был игрой воображения.

Телефонный звонок!

Павел мешком скатился с дивана. Взглянул на часы. Стрелки стояли на без пяти минут шесть. За окном ещё не рассвело; до рассвета длинной стрелке предстояло совершить ещё, как минимум, три полных оборота. Управдом унял дурноту и доковылял до мобильника, радуясь, что вечером не выключил свет. Крысиные укусы неприятно ныли, кое-где припухли, но, в целом, было терпимо.

- Алло! — Он даже не посмотрел, какое имя высвечивалось на телефонном дисплее, а потому был удивлён, услышав в трубке голос Еленки.

- Извини, что разбудила, — Голос звучал сухо, по-деловому. Слишком по-деловому для ночного звонка. — Ты должен срочно приехать сюда. К нам домой.

- Что случилось? — Павел похолодел.

- Не по телефону, — Еленка шумно и резко выдохнула, прочистила горло — Приезжай. Пожалуйста, это очень важно. Я бы не стала звонить сейчас, если бы могла подождать до утра.