Влюбиться в Венеции, умереть в Варанаси: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Окончание поездки этому никак не помогло, так как пришлось продираться сквозь забитый автобусами автовокзал со всеми сумками и в немыслимой жаре. Как в итальянской вариации на тему маслянистой и глубоко деморализующей инсталляции под названием «Эта машина идет задним ходом». Но стоило ему сесть на вапоретто[29] на Пьяццале Рома, как Джефф очутился в той самой Венеции. Как же здорово ездить всюду по воде — даже притом, что теплоходики набиты народом не хуже лондонского метро в час пик. Разница, однако, была в том, что на этот раз его везли по Большому каналу сквозь живой мираж погружающейся в сумерки Венеции. Венеции, объятой обезумевшим жаром кузнечного горна. Венеция никогда не разочаровывает и никогда не удивляет; это город, оказывающийся в точности таким, каким ему и дóлжно быть (пожалуй, только пожарче), идеально совпадающий с первым впечатлением любого туриста. Нет никакой настоящей Венеции: настоящая Венеция — это Венеция открыток и фильмов, какой она всегда и была. Наблюдение, которое отнюдь не блещет новизной. Так о ней обычно говорят — все, включая и Мэри Маккарти, которая, правда, зашла еще дальше, утверждая, что о Венеции нельзя сказать ничего, чего бы уже не сказали до вас, «…включая и это утверждение». И все же первым впечатлением от нее всегда был и будет шок — неужели такое место и вправду существует? Не на картинках и в книгах, а в этой вот реальной жизни, со всеми своими венецианскостями, сваленными в кучу: каналами, палаццо, вапоретто, гондольерами и прочим. Город, возведенный на воде. Какая непрактичная, но замечательная идея! Джефф читал несколько версий того, как оно так получилось, но все они совершенно ничего не проясняли. Лучше уж думать, что такой она и явилась на свет в самый момент своего основания — полностью сложившейся и уже придавленной столетиями. Когда он выбрался из толчеи вапоретто на Салюте (ему сказали, что от этой остановки до отеля пять минут пешком), уже почти стемнело. Как и следовало ожидать, никакого отеля рядом не оказалось, или же он так мастерски маскировался, что опознать его оказалось совершенно невозможно. Если бы не жара, и не тяжелеющие с каждой минутой сумки, и не нарастающее давление в мочевом пузыре, было бы даже славно прошвырнуться по окрестностям, но три упомянутых фактора лишали прогулку всякой прелести, превращая любые телодвижения в унылый подвиг в стоградусном пекле. Якобы пятиминутное блуждание по лабиринту переулков, узеньких каналов и крошечных площадей, выглядевших как назло на одно лицо, вылилось на деле минут в двадцать. Отель, в дверь которого Джефф в конце концов уперся лбом, оказался, конечно, вовсе не там, где он ожидал его найти, и в то же время именно там, где ему и полагалось быть. Джефф вытащил паспорт. Регистратор отпустил какой-то комментарий по поводу жары (‘ары’)[30]. У конторки возник коридорный со стаканом воды на сверкающем серебряном подносе — воды настолько ледяной, что у Джеффа заломило зубы.

Какое облегчение — забраться в свою приятно дорогую берлогу (бронь и оплата — за счет «Культур»). Располагалась она на последнем этаже и вид имела изумительный — не на лагуну или Большой канал, а на крыши домов, таких же, как этот, — море крыш. И какое облегчение, что оформлена она была в минималистском стиле, как бутик, — белые простыни, светлое дерево, — а не утопала в рококошных завитушках, как подавляющее большинство гостиничных номеров в Венеции. Какое облегчение! Это была одна из тех фразочек, что постоянно жужжали у Джеффа в голове, фразочек, которые, будь они частью музыки, составляли бы тему, или мотив, прихотливо вплетающийся в симфонию, надолго исчезающий и растворяющийся в ткани пьесы — но всегда проступающий вновь.

Как и во всех этих отелях-бутиках — а был ли на свете хоть один отель, втайне не считающий себя бутиком? — комнату украшали книги, завлекательно выставленные в эстетически выгодных точках интерьерного пространства. И разумеется, все они были о Венеции. Тихо жужжал кондиционер. Не то чтобы Джефф в принципе в нем нуждался или часто использовал, но в этих обстоятельствах он был единственным спасением от убийственного зноя. Для ужина, на который Джефф намеревался пойти, было, увы, слишком поздно. Он был организован журналом «Современные художники», и, хотя обычно Джефф старался избегать больших сидячих трапез — они здорово поглощали время, — это был бы отличный способ просочиться в мир биеннале. Ну да ладно. Пойди он сейчас, и поспеет лишь к десерту, к тому же оттуда будет трудновато улизнуть, чтобы попасть на исландскую вечеринку (за этим приглашением пришлось поохотиться: там должна была выступать Бьорк[31], а может, и диджей Джинг) неподалеку от Кампо Манин. Он позвонил с городского телефона редакторше на мобильный и оставил сообщение, в котором во всем обвинил самолет, автобус и разницу во времени. Затем Джефф скинул одежду, ополоснулся, выхватил из сумки свежую рубашку, трусы и носки, выбежал на улицу и наскоро перекусил в траттории в паре домов от отеля — совершенно тоскливый салат, хлеб, бывший свежим в прошлой жизни, и домашние равиоли.

Консьерж клятвенно заверил его, что, если он сядет на вапоретто и проедет буквально одну остановку — через Большой канал до Санта-Мария-ди-Джильо, — Кампо Манин будет оттуда всего в паре минут пешком. Что самое поразительное, так оно и оказалось. Джефф легко нашел нужное палаццо и даже прибыл вовремя — гости только собирались. Изнутри доносилось глухое буханье музыки, но, так как жара явно не торопилась спадать, все толпились снаружи, во дворе. Джефф подхватил с подноса у официанта беллини[32] — первый на биеннале и первый из, скорее всего, очень многих — и осушил его в пару глотков. На таких больших мероприятиях всегда чувствуешь себя не в своей тарелке, пока не приметишь кого-нибудь из знакомых, так что Джефф недолго думая поменял пустой бокал на полный, оказавшийся на подносе последним. Его он заглотил почти так же жадно, но в этот момент увидел Джессику Мерчант в блузке с чем-то вроде оп-арта Бриджет Райли[33]. Они чокнулись, Джефф отпустил комплимент по поводу ее блузки и поздравил с новым романом, который она опубликовала два месяца назад. Половина всех знакомых Джеффа писала книги, которые он, честно говоря, даже не пытался читать. На тех же, которые все-таки пытался, сдыхал на половине. Однако опусы Джессики он всегда проглатывал со все возрастающим восторгом. То был воистину добрый знак, что первой в Венеции он встретил ту, которую мог превозносить без устали. Проблема была в том, что его дифирамбы явно доставляли адресату столько неудобств — может, он уж слишком льстил? — что она немедленно сменила тему и принялась расспрашивать Джеффа о его собственной долгожданной книге.

— Я надеялся, что о ней уже все забыли, включая издателей. Я так за нее и не взялся.

Это, по крайней мере, было не менее искренне, чем его восхищение Джессикой. Попиши достаточно долго журналистику — и можешь быть уверен, что издатель непременно углядит в какой-нибудь твоей статье зерно будущей книги. Письмо, пересланное ему «Эсквайром»[34], повлекло за собой телефонный звонок, тот — обед, а тот — контракт на написание книги о… Джефф постарался поскорее выкинуть эту мысль из головы. Даже тогда у него не было ни малейшего желания писать эту книгу, но он надеялся, что контракт и аванс — даже такой мизерный — сподвигнут его засесть за работу. И это действительно помогло. На месяц. После еще полугода вялых судорог он окончательно забросил книгу и снова стал писать журнальный бред. Узнав, что его редактор увольняется, Джефф поздравил себя с тем, что успел слегка подзаработать, так ничего и не сделав. Не считая краткого звонка от наследника редактора, от него, судя по всему, больше никто ничего не ждал. Даже аванс возвращать не пришлось. Просто здорово! Он сделал лишь одну ошибку — оповестил всех в первом приступе энтузиазма, что работает над книгой. Отсюда и весь этот разговор. Джефф еще раз объяснил, что давно забросил, похоронил этот проект.

— Я вас не виню, — сказала Джессика. — Писать книгу — это сущий ад.

Как много народу случайно или намеренно заставляет тебя почувствовать себя полным нулем (многие, кстати, думали, что у Джеффа по этой части особый талант)! Но после разговора с Джессикой всегда словно летаешь. Словно она только что обняла тебя за плечи и сказала, что вы вместе в одной лодке.

— Так оно и есть, — подхватил Джефф. — Ума не приложу, почему все вдруг ударились в это дело. Но вернемся к вам. Вы для кого-то пишете о биеннале?

— Для «Вог», — сказала она.

Вот зачем нужно писать книги. Тебе начинают предлагать такую работу. Как обычно, Джеффово восхищение немедленно окрасилось в оттенки зависти, несмотря на то что за вычетом некоторых деталей — отель, гонорар и тема статьи — они здесь были за одним и тем же. И в этом суть биеннале: все здесь делают одно и то же, по одной и той же схеме, лишь с отдельными незначительными вариациями на тему. Ты приезжаешь в Венецию, смотришь тонны картин, ходишь на вечеринки, пьешь как лошадь, часами городишь совершеннейшую чушь и в конце концов возвращаешься в Лондон в состоянии демонического совокупного похмелья, с печенью, еще на шаг приблизившей тебя к могиле, записной книжкой, почти свободной от записей, и первыми признаками герпеса.

К ним присоединились режиссер Дэвид Кайзер (на самом деле он снимал телепрограммы) и главный редактор «Фриза»[35], Майк Адамс. Джессика тоже их знала. Кайзер был только что из Саудовской Аравии («Реально гнусная страна, куда стоит ехать, только если вы хотите как следует испортить себе жизнь»). Жизнь без алкоголя в течение недели сказалась на нем очень сильно.

— Будто ты в пустыне и видишь мираж, — поделился он с ними. — Занимаешься всякими делами, общаешься с людьми, а тебя каждую секунду глючит. Так и маячит перед глазами пинта пива. И климат как нельзя располагает к выпивке, а этого-то как раз нельзя.

Майк и Джефф попеременно качали головами в знак отвращения и кивали в знак сочувствия. История носила явный гуманитарный оттенок, хотя основное ее содержание заключалось не в этом, а в том, как Кайзер неожиданно для себя обнаружил, что является мусульманином:

— …и тут подходит ко мне не то полисмен, не то член комитета по общественной нравственности. Ни тебе солям али кун или что-то типа того — нет, чтобы хоть как-то представиться, так сразу тебе: «Коран читал?» Читал, говорю. «Правильно читал?» Думаю, да, говорю. «Тогда ты мусульманин, — говорит. — Хорошо». Конец цитаты. Убийственная логика.

— И пока он с тобой говорит, — ввернул Майк, — ты так и видишь перед собой большой, холодный «Хайнекен» в запотевшем стакане, верно?

— Ну, необязательно «Хайнекен». Иногда это был «Будвар».

— Но всегда светлое? А темное, нефильтрованное?

— Для нефильтрованного было слишком жарко. И вообще, не будем вдаваться в частности. Тут есть тема поважнее.

— Я думал, мы уже по уши в важном, — заметил Джефф. — Неужели мы еще не приблизились к сути?

— Суть в том, что нужно было поехать в Саудовскую Аравию, чтобы понять: при прочих равных в последние тридцать лет мои отношения с пивом были если не самыми страстными, то уж точно самыми постоянными из всех, которые я когда-либо имел.

Поскольку Кайзеру стукнуло сорок шесть, это было похоже на правду. Однако задержаться на этих важных вопросах подольше им не удалось. По законам социальной физики группа из четырех человек неизбежно начинает вовлекать в свою орбиту новых собеседников — Мелани Ричардсон из Института современного искусства, Натали Портер, писавшая для «Художественного обозрения», и Скотт Томсон, которого Джефф знал, хоть и эпизодически, больше десяти лет. Все это время, пока другие меняли работу или делали карьеру, Скотт преспокойно сидел на одной и той же непритязательной должности в «Обозревателе», перемежая это долгими периодами странствий. Так он зарабатывал себе на жизнь, хотя истинным его призванием было постоянно меняться — каждые несколько лет он с энтузиазмом кидался во что-то новое, да так самозабвенно, что это напрочь перечеркивало все, во что он с таким неистовством вкладывался еще вчера. Последнее его помешательство, впрочем, было то же, что и восемь месяцев назад: «Горящий человек», большая тусовка в пустыне Невада. Он уже был там пару лет назад и собирался снова поехать в августе. «Опыт, переворачивающий всю жизнь» — называл он ее. Ровно то же самое Джефф слышал от него в последнюю их встречу, на вечеринке на фризовской Ярмарке искусств, и был вполне готов поверить ему на слово. Впрочем, у Майка были на этот счет другие взгляды.

— По моему опыту, эффект «опытов, переворачивающих всю жизнь», проходит очень быстро, и через несколько недель ты выныриваешь на поверхность, ничуть не изменившись. Хотя в девяти случаях из десяти именно меняющие жизнь опыты часто помогают тебе осознать всю не-изменность собственного бытия. Потому-то все эти романы и пользуются такой популярностью, ну, там где есть день или событие, «изменившее навеки всю их жизнь». Сплошная фикция.

— Уж ты-то точно не меняешься, чувак. Циничный, как всегда.

Скотт (называвший всех подряд чуваками) ничуть не обиделся; говоря это, он едва не смеялся, в то время как тирада Майка была не то чтобы агрессивной, но достаточно жесткой.

Легкая неловкость, порожденная этой перепалкой, была нарушена неким субъектом в голубом льняном пиджаке, который налетел на Джеффа, расплескав свой бокал. Он наполовину обернулся, и Джефф машинально извинился. Никакого самообладания не понадобилось: агрессия сдалась без боя. Это был в своем роде триумф эволюции. Столкнувшись с каким-нибудь непокорным артефактом — зависшим компьютером или зажевавшим бумагу принтером, — Джефф моментально вскипал, но во всех социальных ситуациях гнев сам собою и без всяких усилий мутировал в свою улыбчивую противоположность.

Кто-то похлопал его по плечу. Джефф моментально узнал новоприбывшего, да, собственно, он знал его довольно хорошо, вот только имя как нарочно вылетело сейчас из головы. Как свидетель, изучающий составленный полицией фоторобот, Джефф на автомате регистрировал детали его внешности, — широкий нос, короткие темные волосы, белую рубашку, подчеркивавшую загорелую кожу, — но почему-то они отказывались складываться в имя, равно как и в личность. Джессика и Мелани уже болтали с парнем в выцветших джинсах и голубой футболке с портретом Боба Марли. Майка и Кайзера отлив унес куда-то еще. Их маленькая группка, начавшая было наращивать свою гравитационную массу, неуклонно растворялась, опробуя себя в других формациях. Ах, то была Венеция… Типичная венецианская вечеринка, полная красивых женщин, сплошь упакованных в «Миссони» и «Прада».

— Здесь столько красивых женщин… — начал он.

Как же, черт возьми, его зовут? Прежде чем начать прочесывать свои мозги в поисках этого проклятого имени, Джефф думал эту самую мысль, но, высказанная вслух, она, даже будучи предельно точным наблюдением, приобрела довольно грубую окраску. Словно бы твоя жизнь прошла в каком-то начисто-лишенном-женщин захолустном пабе, где вечно никого нет, кроме пары завсегдатаев, отрешенно пялящихся в свои пинтовые кружки с фирменным пивом, которым только и делать, что запивать печаль-тоску. Окинув мысленным взором эту картину, Джефф сделал глоток своего сугубо женственного беллини.

— …что просто поразительно, — закончил он.

[29] Маршрутный теплоходик, вид общественного транспорта в Венеции.

[30] В английских словах с начальной «h» — «heat» и др. — итальянцы зачастую не произносят первый звук. Англичанам это режет слух.

[31] Björk — исландская альтернативная певица.

[32] Коктейль из шампанского со свежевыжатым персиковым соком.

[33] Бриджет Райли (Riley) (р. 1931) — одна из известнейших в Великобритании художниц в стиле оп-арт (оптическое искусство).

[34] «Esquire» — ежемесячный мужской журнал, основанный в 1932 г.

[35] «Frieze» — журнал и ежегодная ярмарка искусств, где представлены современная живопись, скульптура, литература, архитектура.