Влюбиться в Венеции, умереть в Варанаси: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Часть первая

Влюбиться в Венеции

Однажды в июне 2003 года, когда на какое-то мгновение показалось, что вторжение в Ирак было, в общем, не такой уж и плохой идеей, Джеффри Атман[1] вышел из дома на прогулку. Ему нужно было хоть куда-то пойти: теперь, когда истаял первый приступ облегчения, сопровождавший осознание глобальной составляющей момента — что Саддам все-таки не повернул против Лондона свои несуществующие ракеты массового поражения и, следовательно, миру не грозит быть ввергнутым в пожарище новой мировой войны, — мириады треволнений не столь впечатляющего масштаба мстительно зароились вокруг. Утренняя работа едва не довела его до тошноты. Предполагалось, что он быстренько набросает текст на тысячу двести слов, проходящий по разряду «работа мысли» (и не требующий по самой своей природе ни единого мозгового усилия ни со стороны читателя, ни со стороны автора… и все же никак ему не дававшийся), но эта самая «работа» вызвала у него прилив столь невыносимой скуки, что вот уже полчаса он пялился на маячившее на экране компьютера электронное сообщение из одной-единственной фразы (адресованное заказавшему текст редактору). Сообщение гласило:

Экран предлагал бескомпромиссный выбор: «Послать» или «Удалить». Что может быть проще. Кликни «Послать», и все будет кончено в мгновение ока. Кликни «Удалить», и пожалуйста — ты там, откуда начал. Если бы прекратить собственные мучения было так же просто, каждый день случались бы тысячи суицидов. Ушиб палец на ноге по дорогу в ванную. Клик. Изгваздал манжету мармеладом заутренним чаем. Клик. Дождь зарядил, стоило выйти за дверь, а зонтик остался наверху. Что будем делать? Вернуться за ним, идти так и вымокнуть или… Клик. Еще только печатая первую букву, как, впрочем, и сейчас, держа мышку над «Послать», он прекрасно понимал, что не сделает этого. Сама мысль о том, чтобы «послать», отвращала его от этого. И вот вместо того, чтобы отправить письмо или вернуться к статье о «неоднозначной» художественной инсталляции в Серпентайне[2], он сидел парализованный моментом, не в силах ничего предпринять.

Чтобы разрушить чары, пришлось нажать «Удалить», а после этого бежать из дома, словно с места какого-то ужасного, хотя так и не совершенного преступления. Может, свежий воздух (если его можно таким назвать) и движение вольют в него жизнь, дав силы закончить уже наконец эту дурацкую статью и собрать вещи, чтобы улететь завтра в Венецию. А что в Венеции? Еще одна куча всякой хрени, с которой нужно будет разбираться. Подразумевается, что он едет освещать открытие биеннале — это ладно, это еще куда ни шло, — но потом его ждет интервью с Джулией Берман (ну хорошо, ВОЗМОЖНОЕ интервью с Джулией Берман), и тут уже помимо статьи о биеннале он должен будет убедить ее — упросить, умолить, выстелившись ей под ноги, — дать это чертово интервью, которое меж тем сделает еще большую рекламу новому альбому ее дочери и подпитает и без того раздутую шумиху вокруг папаши, Стивена Морисона, от которого и так проходу нет. И посреди всего этого он должен был заручиться — ну, это как минимум — ее согласием передать «Культур»[3] эксклюзивные права на воспроизведение сделанного с нее Морисоном рисунка — рисунка, которого не только никто доселе не публиковал, но и которого никто из «Культур» в глаза не видел, но который уже приобрел статус редчайшего и невероятно ценного артефакта, — из одного только страха, что конкурирующее агентство первым наложит на него лапу. Каждый пункт этого плана сам по себе был не особо важен. Однако с точки зрения маркетинга и общественного резонанса (или, если угодно, издательского дела, рекламы и тиража) звезды в небе над «Культур» расположились нужным образом. Он должен был найти Джулию Берман, проинтервьюировать и выбить из нее картинку и права на публикацию. Боже правый…

Женщина, толкавшая по тротуару детскую коляску-внедорожник, бросила на Джеффа быстрый взгляд и так же быстро отвела глаза. Кажется, он опять был занят своим любимым делом — не то чтобы разговаривал вслух сам с собой, но тщательно артикулировал слова губами, бессознательно открывая рот под фонограмму мыслей, горестно бившихся о берега его разума. Рот пришлось закрыть и застегнуть. С этим надо было срочно завязывать. В длинном списке всего, что ему нужно было срочно прекратить или, напротив, начать делать, этот пункт красовался в первой строчке. Но если уж на то пошло, как перестать что-то делать, если ты понятия не имеешь, что делаешь это? Шарлотта не раз тыкала ему сюда пальцем, когда они еще были вместе, но, скорее всего, он «пел под фанеру» годы и годы до того. К концу их отношений она не упускала случая поддеть его «караоке с выключенным звуком». «Стоп, — говорила она. — Ты опять это делаешь». Сначала все это сходило за шутку, а потом… потом, как и все прочее в браке, превратилось в камень преткновения, в проблему, в одну из множества мелочей, из-за которых жизнь на планете Джефф, как она называла необитаемые пустоши их брачного союза, стала для нее невыносимой. Чего Шарлотта не понимала, так это что жизнь на планете Джефф была невыносимой и для него — больше, чем для кого бы то ни было. В конце концов, это была его планета. Впрочем, эти муки Шарлотта считала лишь своей прерогативой.

Однако сейчас рядом не было никого, кто предупредил бы Джеффа, что он опять идет по улице и беззвучно разевает рот со странным выражением лица. Привычка была и вправду плохая. С ней надо было что-то делать. Впрочем, кто поручится, что по его губам сейчас нельзя было прочитать что-нибудь вроде: «Это очень плохая привычка с ней надо что-то делать ведь может статься что я сейчас иду по улице и изображаю ртом что-то вроде это очень плохая привычка…» Он вновь попытался слепить губы, чтобы как-то стряхнуть эти мысли. Ведь, по сути дела, единственным способом прекратить изображать слова ртом было прекратить изображать их у себя в голове — перестать думать мысли, которые давали на выходе эти слова. И как, спрашивается, это сделать? Да, такие штуки с наскоку не возьмешь — в них глубоко копаются в тиши ашрамов, а не разглаживают щеточкой для бровей на приеме у визажиста. В конечном счете все, что происходит внутри, неизбежно проявится и вовне. Интерьер будет экстериоризован… Джефф натужно улыбнулся. Если ему удастся ввести это в привычку — чтобы его лицо светилось радостью и в состоянии покоя, — тогда, как знать… посредством интериоризации экстерьера внутри, возможно, тоже воцарятся мир и благость. Только вот улыбаться так было очень утомительно. Стоило ему перестать концентрироваться на этом деле, как лицо тут же стянуло в обычную совершенно-не-улыбчивую мину. Слово «обычная» тут явно было ключевым. Большинство проплывающего мимо народа выглядело уныло, словно смертный грех. У большинства были такие лица — если бы на этих лицах хоть что-нибудь задерживало взгляд, — словно душа смотрела из них волком, скалясь беззвучно и злобно. Пожалуй, Алекс Фергюсон[4] был прав: уж лучше просто яростно жевать жвачку. Если так, то решение было рядом, в маленькой местной лавчонке.

За прилавком обнаружилась молодая девушка индийского происхождения. Сколько ей было? Семнадцать? Восемнадцать? Изумительная внешность и сияющая улыбка, какую редко встретишь на такой работе. Может, она первый день в магазине, отдыхает после выпускных школьных экзаменов, или как они там сейчас называются, или пашет на сердитого папашу, который по-английски почти не говорит, но уже настолько вписался в местный контекст, что выглядит не менее паршиво, чем соседи, чьи предки прибыли на острова с норманнами. Атмана всегда воротило от встреч с этим типом: несмотря на мимолетность их общения, оно напрочь высасывало даже те крохи хорошего настроения, с которыми Джефф переступал порог магазина. Было чертовски трудно подавить привычку говорить «спасибо» и «пожалуйста», но этот парень категорически отказывался подчиняться нормам элементарной вежливости, поэтому Джефф быстро хватал то, за чем пришел — газету или плитку шоколада, — и молча протягивал деньги. Сейчас, однако, все было по-другому. Джефф протянул девушке фунтовую монету. Она дала сдачу, встретилась с ним глазами, улыбнулась. Еще пара лет, и она будет едва замечать тех, кого обслуживает: взгляд на покупки, деньги туда, сдача сюда, — даже не пытаясь сделать из финансовой транзакции низового уровня, каковой оно все и является, нечто другое. Но сейчас это было волшебно. Как же легко заставить человека (то есть Джеффа) почувствовать, что жизнь (то есть он сам) прекрасна, сделать мир чуточку лучше. Ей-богу, загадка, почему так много народу — и Джефф часто оказывался в этом смысле «человеком из народа» — поступает ровно наоборот, делая этот самый мир на весьма ощутимую чуточку хуже. Джеффу, когда он вышел из магазина, было куда лучше, чем когда он туда вошел; очарованный, даже слегка воодушевленный… даже не то чтобы воодушевленный, а скорее заинтересованный. Тем, что на ней, скажем, могло быть надето под футболкой и джинсами с заниженной талией… тот самый образ мыслей, из-за которого многие мусульмане, то есть так называемые мусульмане, ратуют за паранджу. Пару дней назад он читал, что британские мусульмане — самые разочарованные, озлобленные и нетерпимые во всей Европе. К чему, право, в сотый раз говорить о необходимости интеграции мусульман в британский образ жизни? Да сам тот факт, что их все так достало, свидетельствует о необычайно успешной ассимиляции. Какие еще нужны доказательства?

Пережевывая эту крайне важную тему — в последний момент он предпочел жвачке шоколадку, — Джефф брел в Риджентс-парк. То, что по-хорошему ему сейчас следовало идти домой и опять садиться за работу, лишь гнало его вперед. Небо над парком набухло облаками. Джефф пересек Мерилбоун-роуд.

Стоило ему — а он был человеком Привычки с большой буквы — ступить на Мерилбоун-Хай-стрит, как моментально запустилась программа, приведшая его в Patisserie Valerik[5], где пришлось заказать черный кофе и горячее молоко с миндальным круассаном, хотя ни того, ни другого Джеффу совсем не хотелось. Обычно он бывал тут по утрам, но сейчас, в послеобеденный штиль, для кофе было слишком поздно, для чая слишком рано (на самом деле это было то проклятое время суток, когда вообще ничего не хочется) и уж совсем не ко времени читать газету, которую Джефф все равно прочел от первой буквы до последней несколькими часами ранее, лишь бы не писать эту чертову «работу мысли». К счастью, компанию ему составила книга, «Гид по Венеции» Мэри Маккарти. Первый раз он проглотил ее четыре года назад, вернувшись с биеннале 1999 года, а сейчас решил перечитать — вкупе с прочими туристическими стандартами по Венеции — в порядке подготовки к новому путешествию. Миндальный круассан размером и комплекцией мог потягаться с некрупной индейкой, и когда Джефф через него прогрызся, он уже одолел целую главу о «Буре» Джорджоне.

«В хронической праздности» аристократии эпохи Ренессанса, рассуждала Маккарти, присутствовала некая «новая меланхолия». Не сходная ли меланхолия обуревала праздных обитательниц Мерилбоун-Хай-стрит? Похоже, все же нет. Как и все остальное, праздность за прошедшие века изменила свое качество, стала куда более стремительной. Было в этих супругах инвестиционных банкиров и менеджеров по рисковому инвестированию, элегантно коротающих часок между ланчем и временем, когда нужно забрать детей из lycée[6]или Американской школы, что-то тревожно-нетерпеливое. В праздности они явно достигли вершин, в совершенстве овладев искусством так забить себе день, что быть несчастными попросту не оставалось времени. Тогда, в Венеции Возрождения, время не текло, а накапливалось, словно ожидая, что вот-вот разразится буря. Вот вам и меланхолия, которой «пронизаны полотна Джорджоне, дыхание скрытой тревоги, не способное пошевелить и листка на дереве… Такое странное впечатление возникает из-за абсолютной неподвижности пейзажа».

В 1999-м Атман картины не видел, но на этот раз дал себе зарок забежать в музей в свободное время (если таковое найдется): увидеть картину, оценить ее — и город — на свой лад, что бы там про нее ни писала Маккарти.

Набитый выпечкой и едва не искря от кофе, Джефф покинул «Валери» и проинспектировал книжный магазин «Оксфам» — в рамках обычной программы дружественного визита на Мерилбоун-Хай-стрит. Правда, застревание у витрины дорого выглядящего салона причесок в расписание не входило. Он в жизни не платил за парикмахерские услуги больше десяти фунтов (включая чаевые), тридцать лет не стригся нигде, кроме как у цирюльника по соседству — по крайней мере, со времен унисекс-бума середины семидесятых, — и вообще-то в стрижке не нуждался. Однако вот он открывает дверь, входит и делает первые робкие шаги к тому, о чем мечтал уже не один год: покрасить волосы. Джефф давно уже усматривал в седых волосах симптом, синоним внутренней угрюмости и принимал их в этом качестве как неизбежность — но сейчас весь мир трепетал в ожидании перемен. Джефф решительно захлопнул за собой дверь. Подсушенный феном интерьер приятно пах средствами и снадобьями и выглядел весьма консервативно — явно не из тех мест, где, покрасив волосы не в шокирующе-оранжевый или кислотно-красный, вы выглядите старомодным идиотом. Атмосфера тут напоминала скорее клинику или спа-салон.

Шатен с бесформенной головой — и отчего это парикмахеры часто выглядят так, словно им самим не помешала бы помощь коллег? разве это не должно настораживать? — спросил, назначено ли ему.

— Нет, но я хотел узнать, нет ли у вас сейчас окошка.

Тот углубился в тяжелый и толстый фолиант — настоящую Книгу Судного дня, при виде которой волосы у кого угодно встанут дыбом.

— Помыть и постричь?

— Да. На самом деле я хотел…

Джефф смутился, как персонаж романа пятидесятых годов, застигнутый при попытке купить презервативы.

— …можно ли у вас покрасить волосы?

Парикмахер, до сей поры проявлявший лишь чисто вежливый интерес, чуть больше сфокусировался на объекте.

— Да, — ответствовал он. — Покраска — это искусство, как и все остальное. Мы делаем это исключительно хорошо. Так хорошо, что все выглядит настоящим.

— Это Сильвия Плат[7], не так ли?

— О да.

Парикмахер, цитирующий стихи. Да, и вправду фешенебельное место. Или, может, в этой части Лондона такое в порядке вещей? Джефф был бы рад ответить какой-нибудь контраллюзией, но как назло в голову ничего не лезло. Он объяснил, что ничего радикального не хочет, нужно, чтобы все было ненавязчиво.

— Вроде того? — с улыбкой спросил парикмахер.

— Вроде чего?

— Вроде как у меня?

— О! Да, точно!

Что волосы у него крашеные, поверить было невозможно — все выглядело совершенно естественно, разве что у самых корней чуть проглядывала седина. Они пустились в более детальные переговоры. Стоило все невообразимую кучу денег, но зато уже через десять минут — и это ему повезло, поскольку у них только что отменился клиент, — Джефф сидел в кресле, а парикмахер колдовал над его волосами. «Спокойно, осторожным шагом», — твердил себе Джефф, но парировать выпад ответной цитатой из Плат было, пожалуй, уже поздно: человек, во власти которого он оказался, был поистине maitre d’[8]; сама покраска была осуществлена силами молодой дамы в обильном пирсинге (брови, нос, слюна поблескивает на проткнувшем язык гвоздике), которая предпочитала работать молча. Тем лучше для Атмана. Сидя в кресле, он был целиком поглощен последствиями превращения в мужчину-который-красит-волосы. Этим можно было заниматься, если ты эмигрировал в Америку или просто перебрался в какое-то новое место, где прежнего, седого, тебя никто не знал, — ему же предстояло заново родиться на родной почве, в Лондоне, на Мерилбоун-Хай-стрит. Как, однако, незаметно подкрадывается старость. Колени сгибаются уже с заметным трудом. И лучше уже не становятся. Да, бывает так, что сегодня хуже, а завтра лучше, но прежними им уже не стать. Приходится смириться, что с коленями у тебя проблемы. Приноравливаешь походку, чтобы как-то смягчить, компенсировать, а тут откуда ни возьмись боль в задненижнем отделе. Все это было так сложно и ремонту чаще всего уже не подлежало. Зато теперь с одним из симптомов старения — не самым, возможно, худшим, но уж точно самым заметным — у него на глазах расправлялись быстро и безболезненно. Да, так вот все просто. Для этого требовались лишь деньги и чуточку времени. А в остальном сидишь себе под одной из этих марсианских сушилок, ждешь и гадаешь, не стоило ли выбрать оттенок посветлее или, если уж на то пошло, потемнее. Или, может, просто подровняться.

И вот он настал — момент лжи. Серебряную фольгу сорвали, голову Джеффа запрокинули назад, над раковиной, волосы вымыли шампунем с запахом миндаля, затем сполоснули. Рывком возвращенный в вертикальное положение, он оказался нос к носу со своими новыми волосами. Мокрые, они выглядели охренительно черными. Сушка же походила на проявление поляроидной фотографии задом наперед: чернота постепенно выцветала до весьма убедительного оттенка молодости. Все получилось! Головой Джефф был снова темен, но волосы крашеными не казались. Он выглядел моложе лет на десять! Результат был так прекрасен, что он мог бы с обожанием всматриваться в свое отражение целую вечность. Это был, конечно, он, но темноволосый, правдоподобно молодой он. Еще ни разу в жизни он не потратил восемьдесят фунтов с большей пользой! Счастливее его могла бы сделать лишь возможность записать их на счет издержек по подготовке к грядущему биеннале. А завтра его ждет Венеция. Жизнь была прекрасна, куда прекраснее, чем три часа назад, когда он сбежал из дома, чтобы только не писать эту дурацкую статью — которую, тем не менее, все же надо доделать. Если бы не это, если бы сейчас не нужно было тащиться домой и садиться за эту ерунду, ей-богу, было бы неплохо снова забежать в тот магазинчик, купить еще шоколадку и глянуть, на месте ли та индийская красотка.

[1] Атман — индивидуальная частица божественности, согласно индуистским поверьям скрытая в каждом человеке. — Здесь и далее примечания переводчика.

[2] Серпентайн — художественная галерея в Кенсингтонском парке в Лондоне.

[3] В оригинале название журнала пишется как «Kulchur», вместо привычного «Culture», что, вероятно, восходит к неологизму американского поэта-символиста Эзры Паунда (1885–1972), вложившего в него изменение семантики самого понятия «культура» в эпоху модернизма.

[4] Сэр Александр Фергюсон (Ferguson) (р. 1941) — шотландский футбольный менеджер и бывший игрок. В текущий период занимается командой «Манчестер Юнайтед».

[5] «Кондитерская Валери» (франц.).

[6] Лицея (франц.).

[7] Сильвия Плат (Plath) (1932–1963) — американская поэтесса и писательница.

[8] Мастер своего дела (франц.).