Влюбиться в Венеции, умереть в Варанаси: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И вот снова дома, снова за компьютером, а основополагающий вопрос: на сколько его еще хватит «заниматься этой хренью»? — меж тем никуда не делся. Хватило, как оказалось, минуты на две; к тому же Джефф постоянно отвлекался на е-мейлы (то принять, то отправить), которые все никак не кончались. Бог мой, что за жалкий способ зарабатывать себе на жизнь. Давным-давно, когда волосы у него были такого цвета — или темнее — сами по себе, ему дико нравилось писать всю эту ерунду. Ну, или по крайней мере нравилось видеть ее напечатанной. И то, что крашеные волосы словно отмотали ленту времени вспять, со всей безжалостной очевидностью высветило, как мало он, Джефф, на самом деле продвинулся за минувшие полтора десятилетия. Вот он сидит и марает бумагу все тем же самым, чем и пятнадцать лет тому назад. И ведь не скажешь, что работать стало легче, но что куда унылее — факт. Как и тогда, сперва Джефф мучился, чтобы налить воды до необходимого количества слов, а после, налив уже прилично, обнаруживал, что их почему-то стало слишком много, и принимался снова втискивать мысль в нужный объем (который все равно оказывался больше, чем реально шло в печать). И все же к одиннадцати часам он закончил, сделал ее, победил. После чего отпраздновал победу чашкой ромашкового чая — впереди были дни и дни беспробудного пьянства — и остатками «Ньюснайта»[9] (надо же, Паксман уже такой седой!.).

Завтра его уже будет ждать Венеция… Пока же — куда более безотлагательно и менее приветливо — его уже ждал Стэнстед[10]. При всем богатстве вариантов — светофоры, пробки, поломка двигателя: он заранее заложил люфт на всевозможные задержки — на этот раз ровным счетом ничего не случилось: все прошло гладко, и, прибыв в аэропорт, Джефф обнаружил, что у него еще куча свободного времени. Да, такая вот у нас транспортная система — умудряешься тратить почем зря массу времени, даже когда все идет как надо. В очереди на регистрацию перед ним оказался Филипп Спендер — директор галереи Гагосяна[11], — в своем кремовом костюме, ставшем уже самостоятельной торговой маркой, и дорогих солнечных очках, воздетых на дорого постриженное темя.

— Джефф, дружище! Как неудивительно тебя тут встретить.

— Тебя тоже, Фил. — Спендер в упор глазел на Джеффовы волосы. — Выглядишь отлично.

— И ты, Джефф…

Он все еще глядел на новую голову Джеффа. Вопрос «Ты что, покрасился?» уже вскипал пузырьками у него в мозгу — невысказанный в это пока что трезвое время дня, но видимый прямо-таки невооруженным глазом. В какой-то момент он обязательно вырвется наружу и задастся — скорее всего, когда будет обеспечен максимум внимания публики. Они встречались пару вечеров назад на открытии выставки Грейсона Перри[12] у Виктории Миро[13], так что контраст между тем, что было (седое), и тем, что стало (совершенно явно неседое), был для Фила абсолютно очевиден и нескромен. Они выяснили, кто где остановится (практически по соседству) и кто на какие вечеринки пойдет (масса совпадений, хотя у Фила приглашений было больше, в том числе на незапланированный, полуподпольный концерт «Крафтверк»[14], о котором Джефф даже не слышал, не имел ни малейшего желания туда идти, но который теперь с достойным лучшего применения упорством занимал его мысли). Стандартное начало биеннале: раж по поводу приемов и вечеринок, зависть и страх, что тебя не пригласили куда-то, где лучше, чем тут, где раздают такие наслаждения, которых тебе не полагается. А на месте, в Венеции, еще хуже: ты можешь быть на потрясающей вечеринке, кругом отличные люди, красивейшие женщины, выпивка, все счастливы — но какая-то часть тебя все равно корчится при мысли, что где-то полным ходом идет другая вечеринка, на которую тебя не позвали. И тут ничего не поделать. В мире искусства Джефф никогда не был своим. Он мог оказаться полезен по части рекламы галерей или отдельных авторов, но сам по себе особой ценности не представлял. Он был из тех, кого можно купить относительно дешево (пара бокалов прозекко[15] и канапе по-азиатски), кто всегда счастлив стать чьим-нибудь «плюс один»[16], если его проведут на мероприятие, куда иначе не попасть. Он находился в самом низу пищевой цепочки — но ведь есть люди, которым в ней места вообще не нашлось… к тому же далеко не все в очереди на регистрацию ехали на биеннале. Там имелась еще пара семейств на грани скандала, несколько туристов с рюкзаками и группа чрезвычайно краснолицых ирландцев, выглядевших так, словно они купили билеты на самолет исключительно ради того, чтобы попасть в дьюти-фри.

— Знаешь, — протянул Фил, словно читая его мысли, — с тех пор, как «конкорды»[17] перестали пускать в воздух, полеты уже совсем не те.

— Весьма, — ответствовал Джефф.

Откуда взялось это «весьма»? Раньше Джефф так не говорил. Скорее всего, дело в Джоне Ле Карре[18], прочитанном пару недель назад. Цирк. Охотники за скальпами. Бебиситтеры. Весьма. Возможно, Фил был шпионом Гагосяна, но параллельно тайно работал на «Белый куб»[19], пришло в голову Джеффу. Дело тут было даже не в «двойной агентуре», а в том, что Гагосян тоже наверняка давал вечеринку, на которую его, Джеффа, не пригласили. И какой же Спендер мерзавец — стоять тут и разглагольствовать, зная, что у них в галерее будет прием, и намеренно не приглашать туда Джеффа. И снова Фил словно бы прочитал его мысли.

— Ты ведь придешь к нам?

— К вам — это когда? Что-то не припомню, чтобы мне присылали приглашение.

— В пятницу. Точно должны были прислать, я сам вносил твою фамилию в список.

Как это типично: стоит тебе увериться, что кругом одни негодяи и враги, как они тут же оказываются на удивление великодушными и заботливыми. Главный — и единственный — негодяй тут, конечно, он, Атман, подозрительный и всегда готовый думать о других самое худшее.

Фил щелкнул своим черным шпионским чемоданчиком.

— Вот, — протянул он приглашение. — Возьми.

— Спасибо.

Джефф изучил бумажку, отметив название спонсора — «Moё't»[20], это хорошо — и время начала. Дьявол! Ну конечно, оно в аккурат накладывалось на австралийскую вечеринку и вдобавок на обед, который он отменил, как только получил австралийское приглашение. Такова реальность биеннале: не получить приглашения — мучительно, но еще мучительнее получить и оказаться перед искушением пойти в куда большее количество мест, чем позволяют законы физики.

Да, Венеция начиналась уже тут, в Стэнстеде, чему были неопровержимые доказательства: и он, и Спендер стреляли глазами через плечо друг друга на предмет, не принесло ли кого еще из своих. В соседних очередях, грозивших вот-вот слиться в одну исполинскую, Джефф приметил ряд знакомых. Мэри Бишоп из «Тейт Модерн»[21] болтала по телефону и параллельно рылась в сумочке — в результате чего уронила зажигалку и паспорт. Сосед по очереди — Найджел Штейн — наклонился и подобрал их. Джефф помахал им обоим. На самом деле кругом толпилась куча знакомого народа, и все в свою очередь рыскали глазами по сторонам и махали друг другу.

Несмотря на свою выдающуюся длину, очередь продвигалась быстро. Приближаясь к стойке регистрации, Джефф не без некоторого удивления разглядывал прибитый над ней слоган авиакомпании: «Эйр Метеор»: «Нам сверху на вас положить!» Тот же самый шрифт, тот же самый желтый фон, что и у остальной рекламной графики, но ни над одной другой стойкой такого любопытного текста не висело. Вскоре стало ясно, что слоган прилеплен поверх другого, но так точно и аккуратно, что заметить подмену было сложно. Учитывая, как быстро это нужно было сделать — аэропорты нынче не слишком располагали к партизанским диверсиям и художественным шалостям, — акция действительно впечатляла. Не исключено, что к ней приложил руку Бэнкси[22]. Причем возможно, что авиакомпания тут была не так уж ни при чем — в порядке расширения, пусть и ироничного, узнаваемости бренда и в знак поддержки независимого искусства. Компании типа «Райанэйр» и «Изиджет» пытались подвести концепцию под стиль «без излишеств», и «Метеор» тоже развлекался, как умел. Что видишь, то и имеешь. Или, если быть более точным, не имеешь. Это были бюджетные перелеты, доведенные до абсурда. Компания тщательно избавилась от всего, что делало полеты хоть сколь-нибудь приятными, оставив лишь самую голую суть: перемещение из пункта А в пункт Б, притом что Б на поверку нередко оказывался вовсе не в Б, а в соседнем городке В, если не в ближайшей стране Г.

Спендер успешно прошел регистрацию. Обернувшись у самой стойки, он бросил: «Увидимся на той стороне», словно они собирались пересечь, как минимум, реку Стикс. Джефф шагнул вперед, протянул паспорт, ответил на пару дежурных вопросов по поводу оружия и наркотиков, сказал, что багажа у него нет, только ручная кладь. Регистраторша пожелала ознакомиться с нею, и он пододвинул к ней меньшую из двух своих сумок. Получив посадочный талон и держась так, чтобы заслонить вторую, он прошел стойку и устремился к паспортному контролю и зоне личного досмотра. При отсутствии более достойной цели его жизнь строилась теперь из таких вот мелких триумфиков и победок. Не сдав свои сумки в багаж, Джефф сэкономил себе на прилете массу времени.

Посадка превратилась в некрасивую мелкую свару. Популярность мест ближе к голове самолета оказалась столь высока, что Джеффу достался главный приз: ряд у самого выхода. Он уложил сумки — одна из которых была настолько большой, что не лезла в багажный отсек над головой, — друг на друга, одарил соседа улыбкой, пристегнулся и изготовился провести в таком положении два не слишком комфортабельных, но довольно занятных часа. Самолет был полон; все друг друга знали, все летели на биеннале. Откровенно говоря, происходящее сильно походило на школьную экскурсию, организованную учителем по ИЗО и частично спонсированную дружественными пивоварнями.

На биеннале ты чудом оказывался в царстве благородных излишеств. Шампанское лилось рекой. Ходили слухи, что украинская делегация заказала себе на прием черной икры на сто пятьдесят тысяч долларов. Но в самолете этим пока даже не пахло. Кампания по снижению затрат была просто поразительна, местами до экстравагантности. Ни цента врагу! Отмена бесплатных обедов и напитков была только началом. Теперь под сокращение попали униформа стюардесс, дизайн и графическое оформление стоек регистрации, количество цифр на посадочных талонах и даже, кажется, набивка кресел. Не говоря уже о подушках. Невольно возникало подозрение, что и на аварийном оборудовании тоже сэкономили — к чему разоряться на спасательный плот, если и так понятно, что, упади самолет в море, всем все равно будет крышка? Как уже говорилось, пострадал и внешний вид стюардесс. Та, что демонстрировала технику безопасности, судя по всему, страдала воздушным вариантом кессонной болезни. Никакой макияж — а его было наштукатурено столько, что это походило на первую стадию снятия посмертной маски, — не мог скрыть последствий постоянной смены часовых поясов и перепадов давления. Девушка явно провела в воздухе годы.

Впрочем, в данном конкретном рейсе все, кажется, шло по плану. Самолет разбежался, успешно оторвался от земли, набрал высоту, приличествующую для бюджетных перелетов, и — не случись какой-нибудь незапланированной катастрофы — имел все шансы приземлиться через пару часов в Венеции (или, по крайней мере, где-то рядом). Даже такой эпизодический летун, закоренелый жалобщик и горячий сторонник улучшений, как Джефф, не мог не признать, что для двухчасового полета условия были вполне терпимые. Он купил себе колу и маленькую банку чипсов «Прингле» — «И чек, пожалуйста!» — и погрузился в присланную ему вчера с курьером прессу о Джулии Берман, Стивене Морисоне и их дочурке Ники.

Вполне обычная история. У них был роман, она забеременела, растила ребенка сама. Морисон, конечно, давал ей какие-то деньги, но в целом вел разгильдяйскую жизнь популярного художника, писал себе картины и забавлялся с моделями и ассистентками, последняя из которых была лишь на пару лет старше его дочери (сейчас ей как раз сравнялось двадцать два, и она готовилась к выходу первого альбома, обложку к которому соорудил ее знаменитый папаша). Ники уже поведала о себе читателям «Вог»[23], и еще одно интервью — на этот раз с «любящей уединение» мамашей и ее знаменитым портретом, до сих пор «тщательно оберегавшимся от взоров публики», — обещало стать модной сенсацией. И организовать его нужно было лично Джеффу, так как «оригинальная и эксцентричная» Джулия Берман не пользовалась электронной почтой. (Как сказал Макс Грейсон, его редактор в «Культур»: «Ты же все равно там будешь… да и договориться — раз плюнуть. Даже тебе не удастся все испортить».) Берман было сейчас между пятьюдесятью и шестьюдесятью; поговаривали о грядущих откровенных мемуарах. Об этом Джеффу по возможности тоже стоило разузнать.

В свое время Джулия была красавицей, настоящим секс-символом, как тогда говорили. Некое ностальгическое очарование окружало ее до сих пор… хотя на самом деле нет ничего трагичнее этих старых кошек, вынужденных торговать красотой, которая уже давно отцвела. Джеффу как-то довелось интервьюировать одну из таких разваливающихся красоток на Брайтонском фестивале. Вот же ужас! Облака сигаретного дыма, хриплое контральто и ассортимент классических анекдотов: как она была под кислотой, а Джимми Хендрикса[24] рвало в ее камин… или как она спросила Джорджа Беста[25], чем он зарабатывает на жизнь! — и все вежливо слушали, сплоченные одной невысказанной мыслью: старухе даже вспомнить нечего, чтобы хоть как-то подогреть к себе интерес. Единственную доступную ей рекламу составлял факт ее затянувшегося существования на этом свете — сам по себе довольно удивительный. Жалко и нелепо. И кем после этого был сам Атман? Очевидно, еще более жалким и нелепым созданием, поскольку его работой было подавать наводящие реплики для ее феерических анекдотов — за это ему оплатили расходы на транспорт и дали четыре бесплатных талона на выпивку. Как бы сильно он ни презирал других, проводя потом все эти вычисления, себя Атман неизменно чувствовал еще более презренным. Особенно потому, что на том же фестивале он вызвался взять интервью у Лорри Мур, писательницы, чьи книги обожал, но с которой никогда не встречался, — и услышал в ответ, что, увы, эта вакансия уже занята. Вывод прост: для сплетен ты еще сгодишься, а серьезную работу нам есть кому отдать. Или, если угодно, для дамского журнала ты сгодишься, но литературное обозрение — уже не твой формат. Чтение такого рода обычно запускало у Джеффа хорошо отлаженный механизм самоуничижения, и этот раз не стал исключением. Все же он заставил себя проглядеть оставшиеся вырезки и полюбоваться на снимки Джулии, сделанные — пришлось даже проверить сопроводительную надпись — ну, разумеется, Дэвидом Бейли. И что говорить, она была на снимках дьявольски хороша. Грациозная, как пантера, с какими-то неимоверными, огромными пурпурными браслетами на запястьях и тем, что принято называть «взглядом с поволокой». Взглядов с поволокой больше не носят (сама фраза уже устарела не меньше, чем пресловутые «точеные лодыжки»), их вытеснили «горячие» попки и трусики «Лоудед»[26] из эры Интернета.

Джефф понятия не имел, на что она сейчас похожа. Джулия Берман уже много лет не давала поймать себя в объектив — и это была последняя и, пожалуй, самая презренная часть его задания. Ему предстояло каким-то образом сфотографировать ее в неформальной обстановке. Причем — и такое бывает только с ним — никаких тебе телефотообъективов, а только обычный бытовой цифровичок с четырехкратным оптическим приближением. Главная же ирония всей этой катавасии, вгонявшая Джеффа в депрессию больше всего остального, — это что на каком-то уровне его, по-видимому, все же считают мастером своего дела. Другие завидовали, что он получает такие задания. И одним из тех, кто завидовал этим заданиям, был сам Джефф. Он ворчал и ныл, но страшно даже представить, как бы он заворчал и заныл, если б узнал, что старуху Берман отдали другому.

Текст — так называемая завлекалочка — был скучищей, необходимость тащиться на свидание с этой замшелой мисс в ее съемном палаццо — мукой, но Венеция в пучине биеннале… нет, пропустить Венецию было нельзя.

Он запихал вырезки обратно в папку, полистал немного «Гид по Венеции», задремал и был разбужен капитаном, объявившим по громкой связи, что борт начинает снижение над аэропортом Тревизо. Ничего необычного. Но когда вслед за этим он объявил температуру на взлетном поле — плюс тридцать шесть, — по всему салону пронесся вздох удивления. Тридцать шесть по Цельсию, это… это — сколько же? — девяносто пять по Фаренгейту. Ничего себе!

Все уже успели прийти к выводу, что тут какая-то ошибка, но стоило ступить на вибрирующий трап, как стало ясно, что единственная ошибка крылась в этом самом выводе. Это напоминало Ямайку в разгар жаркого сезона. Зной немедля породил среди британских пассажиров что-то вроде легкой истерии — эйфорию вкупе с ужасом. На такое, похоже, никто не рассчитывал. Кто-то, наверное, уже успел получить от прибывших ранее коллег звонки или е-мейлы: да, говорят, в Венеции жарко… но, Господи Иисусе, там действительно была ЖАРА! Она отскакивала мячиком от раскаленного бетона взлетной полосы. Воздух дрожал и обжигал, как сковородка. Вряд ли где-то в мире могло быть жарче — разве что в Каире, да и то навряд ли.

Как и следовало ожидать, венецианский аэропорт Тревизо был даже не рядом с Венецией. Благодаря своему месту Джефф прошел въездной контроль одним из первых. Он взял раунд, обошел всех соперников и был готов к старту. Но оказалось, что тащить с собой сумки в салон было совершенно ни к чему. У здания аэропорта притулился автобус, нанятый специально под их рейс, который не двинулся с места, пока все не добыли свой багаж, не прошли таможню и не погрузились в него. В итоге Джефф целый долгий мокрый час слонялся по залу прилетов размером с садовую беседку при температуре сауны. Лишь после этого автобус, набитый гостями биеннале, неторопливо пополз к городу, в который они, собственно говоря, и прилетели — хотя бы номинально. Джефф втиснулся на сиденье рядом с рыжей дамой, которую вроде знал в лицо (но при этом никак не мог вспомнить ее имени), — куратором из «Барбикана»[27], весь перелет трещавшей по своему «Блэкберри»[28]. По причинам, не ясным даже ему самому, Джефф отказывался становиться владельцем мобильного телефона, не говоря уже о «Блэкберри», а это означало, что немалую часть жизни он проводил практически в небытии, пока все нормальные люди звонили, писали и обменивались информацией. Читать он ничего не взял, за окном ничего не показывали. Сначала он мечтал, чтобы уже наконец закончился полет… теперь — чтобы автобус уже наконец доехал до города. Когда, интересно, пройдет это чертово желание, чтобы что-то закончилось, и можно будет наконец-то прочно утвердиться в настоящем?

[9] Ежевечерний выпуск новостей канала Би-би-си.

[10] Лондонский аэропорт.

[11] Ларри Гагосян (Gagosyan) (р. 1945) — известный американский торговец произведениями искусства. Ему принадлежит серия художественных галерей по всему миру — в Нью-Йорке, Лондоне, Лос-Анджелесе и Риме.

[12] Грейсон Перри (Perry) (р. 1960) — британский художник, известный в основном керамическими вазами.

[13] Галерея Виктории Миро (Miro) — одна из ведущих галерей современного искусства в Лондоне.

[14] «Kraftwerk» — немецкая группа, играющая электронную музыку.

[15] Итальянское игристое вино.

[16] Обычная надпись на именных приглашениях: «Такой-то плюс один человек». Спутник.

[17] Сверхзвуковой самолет, разработанный совместно Англией и Францией и введенный в эксплуатацию в середине 70-х гг. С 2003 г. его коммерческая эксплуатация полностью прекращена.

[18] Джон Ле Карре (Le Carré) — псевдоним Дэйвида Джона Мура Корнуэлла (Cornwell) (р. 1931), автора шпионских романов.

[19] Одна из самых влиятельных галерей современного искусства в мире; находится в лондонском Ист-Энде.

[20] «Moёt et Chandon» — компания — производитель шампанского, одна из известнейших в мире марок.

[21] Музей современного искусства в Лондоне, часть галерейной сети Тейт.

[22] Banksy — известный британский уличный художник-граффитист.

[23] «Vogue» — дамский журнал о моде, издается с 1892 г.

[24] Джеймс Маршалл Хендрикс (Hendrix) (1942–1970) — американский гитарист и певец.

[25] Джордж Бест (Best) (1946–2005) — футболист из Северной Ирландии, долгое время играл в «Манчестер Юнайтед».

[26] «Loaded» — известный британский мужской журнал, издается с 1994 г.

[27] Еще одна лондонская художественная галерея.

[28] BlackBerry (ежевика) — марка мобильных телефонов и смартфонов.