У Ани загорелись глаза. Она схватила мои руки и сжала их.
— Ах, Гарик, это так интересно! — воскликнула она зачарованно. — Ты мне должен все рассказать. Все, все, все!
Я вздохнул и грустно покачал головой.
— Ты будешь молчать? — спросил я.
— Честное комсомольское!
Я огляделся по сторонам и шепотом сказал:
— Меня преследует банда. Они пытались меня завербовать. Сама понимаешь, у них ничего не получилось. Теперь они меня ненавидят.
В эту минуту я действительно верил, что Марасан может меня убить. И вообще был счастлив.
Аня нахмурила брови и сразу сделалась такой красивой, что я охотно согласился бы умереть, лишь бы меня убили на ее глазах. Нет, лучше не убили, а тяжело ранили, чтобы я мог видеть, как она горюет.
— Надо немедленно сообщить в милицию, — серьезно сказала Аня.
— Зачем? Я привык сам справляться со своими неприятностями.
— Я не хочу, чтобы тебя убивали. Идем!
— Не торопись, — сказал я и замялся. Кажется, не следовало заходить так далеко. — Видишь ли, — добавил я осторожно, — пока это еще не совсем банда. Но у них есть все основания, чтобы стать бандой. Даже атаман есть. Я тебе его покажу. А пока они мелкие хулиганы. Как только начнут действовать наши патрули, мы их арестуем.
— Тебя до тех пор не убьют? — спросила Аня. — Впрочем, что за глупости мы говорим! Ведь это же Москва. Вокруг тебя комсомольцы, Вячеслав Андреевич, Геннадий Николаевич. Как же тебя могут убить?
Я подумал, что Аня абсолютно права. Действительно, я окружен людьми, перед которыми Марасан просто ничтожество и трус.
— Конечно, не могут. То есть, я постараюсь, чтоб не убили, — поправился я немедленно, почувствовав, что впадаю в другую крайность. — Я буду осторожен. Опасность, о которой знаешь, уже не страшна.
Мы еще долго гуляли с Аней. Как настоящие влюбленные, мы тоже сидели на скамейке, правда, довольно далеко друг от друга, и к нам тоже никто не подходил. Потом мы играли в снежки и катались по ледяным дорожкам. Я держал Аню за локти, а она оборачивалась и спрашивала:
— Тебе весело?
Я кивал и тоже спрашивал:
— А тебе?
— Очень, — шепотом отвечала Аня.
Был уже десятый час, когда Аня спохватилась, что в восемь обещала быть дома. Я проводил ее. Несколько минут мы постояли в ее парадном, отделенном от улицы тяжелыми, тугими дверьми. По сравнению с этим наш подъезд стал казаться мне убогим и каким-то дореволюционным. Мы стояли молча, потому что я опять не знал, о чем говорить.
Наконец Аня спросила:
— У тебя есть бумага и карандаш?
— Есть, — сказал я.
— Я тебе что-то напишу, но ты прочти, когда я скажу: «можно». Ладно?
— Ладно, — сказал я, усмехнувшись.
— Честное комсомольское?
— Честное комсомольское.
— Отвернись.