— Куда-нибудь. Не стоять же здесь!
— Конечно, — спохватился я.
Мы пошли по бульвару. Среди черных, голых стволов виднелись скамейки, на которых сидели влюбленные. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, и к ним никто не подсаживался. Только возле фонарей скамейки пустовали.
Я с ужасом чувствовал, что не знаю, о чем говорить.
— Ты не рад, что мы встретились? — спросила наконец Аня.
— Почему? — сказал я. — Рад.
— У тебя плохое настроение?
— Почему плохое? Хорошее.
— Я вижу! — насмешливо сказала Аня. — Больше ты ни о чем не можешь разговаривать?
— Могу, — сказал я со злостью, понимая, что окончательно иду на дно.
Мы опять замолчали. Аня посмотрела на часы и сказала, что в восемь ей надо быть дома. Я догадался, что ей со мной просто скучно. Я почему-то вспомнил Марасана, и мне вдруг стало очень жалко себя.
— Эх, Аня, если бы ты только знала! — невольно сказал я.
— Что же я должна знать? — спросила Аня насмешливо.
— Эх! — повторил я и махнул рукой.
— Ты, наверное, фантазируешь, Гарик!
У меня перехватило горло. Я всхлипнул и, едва удерживаясь от слез, горько сказал:
— Конечно… Вру.
— Нет, ты не врешь, — встревожилась Аня и попыталась заглянуть мне в лицо. Я отвернулся. — Ты должен рассказать мне, что случилось.
— Ничего.
— Нет, случилось. Я вижу.
— Ничего ты не видишь!
— Или ты мне расскажешь, или я сейчас же ухожу.
— Это тайна, — сказал я мрачно.
— Я никому не скажу. Честное комсомольское! Ну, Гарик!
— Давай говорить про литературу.
— Ты мне только скажи, это связано со Сперанским?
Я усмехнулся.
— С Ивановым? С Геннадием Николаевичем?
— Анечка, — сказал я покровительственно, — если об этом узнают, меня свободно могут убить.