— Знаю, — сказал я, уже начиная смеяться.
— У меня есть предсмертное желание. Знаешь, какое?
— Чтобы первая лампочка зажглась, — догадался я.
— Я мечтаю пожрать, — сказал Серёга.
Я расхохотался и сказал:
— А я — поспать.
— Ты интеллигент, — сказал Серёга. — Пожрать — это законно.
— Помнишь, — сказал я, — как мы у тебя картошку лопали?
— Не искушай! — смеясь, крикнул он. — Хорошая была картошка. А помнишь, как булку наворачивали, когда ты из дома ушел?
— А помнишь, — сказал я, давясь от смеха, — как ты Геннадичу сказал, что тебя в классе нет?
Серёга с удовольствием захохотал и спросил:
— А это помнишь?
Он сбежал на лестничную площадку, зашатался как пьяный и растопырил руки, приговаривая заплетающимся языком: «Крошка, бай-бай!» Потом он крикнул, подражая моему голосу: «Негодяй!» — и ударил себя в зубы.
— Ты просто артист! — закричал я в восторге.
— Серьезно, Гарик, — сказал Серёга, перестав смеяться. — Я тогда порядком струхнул.
— Ты преувеличиваешь, — сказал я, млея.
— Сам дурак! — сказал Серёга. — Ты его все-таки здорово двинул. Мы с Мишкой потом даже жалели, что ты с нами поссорился.
— Это вы со мной, — возразил я счастливо.
— Ты заметил, — спросил Серёга, — что я к тебе все время мириться набивался?
— Заметил, — ответил я, хотя ничего подобного мне и в голову не приходило. Гордый Серёга, видимо, делал такие попытки примириться, которые можно было разглядеть только в микроскоп. — Я заметил, но не понял.
— Я думал, ты не замечаешь, — тоже счастливо сказал Серёга.
Снизу на весь пустой, гулкий дом раздался голос Гуреева:
— Верезин! Гарька! Верезин!
— Чего ты орешь? — сердито крикнул я, перегнувшись через перила. Мы стояли на площадке второго этажа.
— Григорий Александрович приехал! — прокричал Сашка. — Тебя зовет!
— Григорий Александрович? — радостно удивился я. — Зачем?
— Со мной и с тобой поговорить хочет! Давай быстрее!
— Сейчас! — сказал я. — Передай, что я сейчас!
— Ладно! — отозвался Гуреев. — Только быстрее!
Внизу хлопнула парадная дверь.