— Кстати, Верезин, у тебя вышла задачка по алгебре? — спросила потом Аня каким-то противным, неестественным голосом.
— Когда же я ее мог сделать, — проворчал я, — если мы целый день вместе болтаемся?
Аня взглянула на меня с раздражением.
— Я не сделала русский, — сказала она после паузы. И, запнувшись, добавила: — Может, ты пойдешь домой?
— Да, да, — подхватил я с облегчением. — Задачка, по-моему, трудная.
И оттого, что нам обоим хотелось расстаться, мы попрощались очень по-дружески. Даже радостно.
После этого Аня стала относиться ко мне гораздо холоднее. А я обнаружил, что у нее много недостатков. До того я их тоже видел, но охотно мирился с ними. Иногда я даже заговаривал о них с Аней (в частности, это было после истории с нашей зарплатой). Но она от этого сейчас же выходила из себя. Я умолкал, полагая, что всегда успею ее перевоспитать.
Теперь же ее недостатки не давали мне покоя: и то, что она, проходя по улицам, смотрится в витрины и улыбается себе; и то, что у нее мало подруг, а про самую закадычную из них — Иру Грушеву — она охотно говорит, будто та безвкусно одевается и не умеет вести себя в обществе.
В конце концов, на одной из перемен мы с Аней поссорились. Эта ссора была непохожа на прежние. Мы не на шутку разозлились друг на друга и наговорили много обидных слов.
Весь урок мне было не по себе. Неужели это конец? Я готов был себя убить за то, что я дурак и не умел ценить своего счастья. Как я смел думать, что Аня мне надоела!
Едва дождавшись звонка, я позвал:
— Аня, подойди на минутку!
— Отстань! — сказала Аня, но все-таки подошла. — Ну что? — спросила она.
— Неужели мы поссорились на всю жизнь?
— Не знаю.
— Я так не согласен.
— Подумаешь!
— Аня! Мы не сможем жить друг без друга.
— Ты же сам всегда начинаешь ссориться.
— Мы не будем больше ссориться, — твердо сказал я. — Я это беру на себя.
В ту минуту мне казалось, что я действительно никогда больше не буду ссориться с Аней.
Аня заколебалась.
— Ладно, — сказала она потом. — Но это в последний раз. Еще раз обидишь — значит, не любишь.
— Ага! — в восторге завопил Супин, который незаметно подошел сзади. — Любишь, плюнешь, поцелуешь…
Вокруг засмеялись. Мишка Сперанский помрачнел и отвернулся.
— Что ты сказал?! — в бешенстве крикнул я. Выдвинув левое плечо, как нас учили в секции, я шагнул к Супину.
— Жених и невеста, — пропел Супин, отступая, и наткнулся на Гуреева.
— Ты чего? — лениво спросил Гуреев, даже не вынимая рук из карманов.
Супин растерялся.
— А чего? — перестав улыбаться, неуверенно сказал он. — Посмеяться нельзя. Подумаешь, боксеры!