Они потрясающе смотрелись вместе: чернокожий инспектор Бобсон в любимом белоснежном костюме и неизменно белый робот, словно бы задумчиво левитировавший над гравидорожкой.
Роб-инспектор кивнул Робу-роботу:
— Привет, дружище, у тебя хороший стиль.
— Как зовут славного парня? — это уже к Кате, с трудом удерживающей смех под скорлупой непроницаемости.
— Как и тебя, Роб, вы тезки. Кстати, назван в твою честь.
— Да ну?! — Искренне восхитился инспектор. — Чем я заслужил? И кто, так сказать, крестный отец моего близнеца?
Я скромно стоял в сторонке, незаметно краснея. Надеюсь, действительно незаметно.
Катя молча ткнула в меня пальцем. Инспектор развернулся.
— Пол? — Глаза Бобсона, и без того сверкавшие белками, стали заметно шире.
— Доктор Джефферсон… — быстро поправился он. — В прошлый раз обстоятельства нашей встречи были несколько иными, я бы сказал, непростыми…
Забавно видеть, как функционер переключается из режима в режим. Секунду назад здесь был «свой мужик», простой и непосредственный, и вдруг словно подменили: фразы стали длинными и обтекаемыми, за внешней вежливостью и, кажется, неподдельной доброжелательностью скрываются настороженность и недоверие. Их можно не замечать, если не иметь привычки наблюдать за людьми. Если не провести, как я, почти все детство в интернате.
Наверно, это у него профессиональное. И подчеркивает дистанцию, мол, Катя, ты из своих, а вы, уважаемый, пока что объект неопределенный, и таковым извольте себя ощущать, но не подумайте чего нехорошего, мы ко всем исключительно расположены, всегда готовы помочь, оградить и все такое, ведь мы же из КК.
— …совсем непростыми. — Продолжил инспектор, сделав едва заметную паузу, чтобы дать мне время включиться в разговор, но я промолчал. — Но мне с самого начала казалось, что вы там ни при чем, с теми заводами…
Конечно-конечно, Робби, ты мне верил с самого начала. И только поэтому запер под домашним арестом в индивидуальном блоке на Ганимеде, исключительно ради защиты свидетеля. Только когда оказалось, что Жак подделал видеозапись, и что я действительно чуть не взлетел на воздух вместе с накопителями, меня выпустили и оставили в покое. Почти выпустили. Попросили посидеть под замком еще чуть-чуть, чтобы ввести в заблуждение злоумышленников.
Не думаю, что подмененная программа управления, которая взрывала заводы, интересовалась степенью свободы стажера Пола Джефферсона. И думаю, кому-то из инспекторов досталось на орехи после того, как вскрылась настоящая причина произошедшего. И этот кто-то, возможно, не прочь мне отомстить…
— Прекрасно, что все так хорошо объяснилось. — Роб добродушно осклабился. Его зубы идеально соответствовали белизне костюма. — Я слышал, вы добились больших успехов, доктор, у вас прекрасное будущее, и есть все шансы, что на научной стезе вам удастся превзойти даже успехи ваших знаменитых родителей.
— Спасибо, инспектор, очень польщен. — Вежливо ответил я.
Слава родителей, как и предполагалось, неотступно следовала за мной, стоило только сунуть нос в ученую среду. Изначально я не хотел даже слышать о науке, но выход в космос для простых смертных закрыт, если, конечно, не пробиться через труднейший конкурс и не стать пилотом челнока, лайнера или грузовой ракеты. Собственно, это я и собирался сделать, отправившись в летную школу в Портленде, но что-то вечно мешало, сбивало с выбранного пути. Так вместо значка планетолетчика я получил права на вождение амфибии, вездехода, аэрокара, турболета и прочих транспортных средств, не предназначенных для межпланетных путешествий. А поскольку простому водителю в космосе не место, в придачу к правам обзавелся квалификацией спасателя начальной категории «Д» и званием стажера-исследователя. Именно это звание послужило мне пропуском на Ганимед, и за него пришлось просиживать штаны в университете. Именно оно, как я ни старался упираться, все-таки втянуло меня в науку, сделав «сыном тех самых Джефферсонов», которых я почти не видел и которые давно мертвы.
Верю или почти верю, что они все откладывали «на потом». Наши невстречи и непрогулки вместе, наши несказанные «с добрым утром» и отложенные «покатаемся в каньонах», нашу поездку на Мексиканский залив, единственную и незабываемую. Тогда я думал, что скоро настанет «хорошо», что обещанное завтра наступит.
Мама любила меня, я видел это в ее глазах. Отец, пожалуй, тоже. Но что-то всегда звало их вперед, отрывало от дома, тащило то на Гавайи, то на Этну, то на Курилы, то куда-нибудь в Африку или Полинезию. Наверное, даже не вулканология, которую они любили больше, чем меня, а острая нехватка знаний, интеллектуальный голод.
Землю они покидать не любили и, хотя предпочитали действующие вулканы и не боялись рисковать, так и не собрались на Ио. Да и здесь, на Марсе, их тоже не дождались.
Мне рассказывали, что все были изрядно удивлены последней волей Джефферсонов, вскрывшейся вместе с завещанием после их трагической кончины — похоронить останки на Луне. Я слишком плохо знал родителей, чтобы судить, но не думаю, что в этом было тщеславное стремление увековечить себя. Скорее, они подсознательно хотели бы видеть свою любимую Землю целиком, со стороны. По крайней мере, именно на видимой стороне Луны находится теперь их склеп.
— Но знаете, я ведь по делу. — Лицо Роба приобрело иной оттенок серьезности. Нечто тонкое и острое тренькнуло в моей груди, хотя, казалось бы, мне-то теперь едва ли может что-то угрожать от Комитета Контроля…
— К сожалению, дело касается также и вас лично, доктор Джефферсон. — Он так участливо посмотрел на меня, что захотелось взвыть. Что же могло произойти-то?!
— Весь в вашем распоряжении, инспектор. И, если не возражаете, зовите меня просто Пол, как раньше. — Улыбнулся я со всем радушием, на которое был способен, а сам лихорадочно высчитывал, где и какие мои немногочисленные провинности могли всплыть. Но как ни насиловал мозг, не вытянул из него ни грамма ценной информации: перед законом я был абсолютно чист, да и, право слово, чем мне может угрожать Робби? Катя старше его по должности, если что, она меня прикроет… Или нет?
Выражение лица Бобсона неуловимо изменилось, что-то в нем мелькнуло, чуть ли не удивление, и я понял, что у меня стало одним другом больше. Такое вот понимание, ни с того, ни с сего, иногда посещает меня по жизни, вытаскивая из неприятностей, как с тем взорвавшимся заводом, или подсказывая что-то очень важное, чему суждено будет случиться потом, и что можно было бы пропустить, не обрати я внимание вовремя.
Взяв себе на заметку поговорить с Катей об этих ощущениях — и о Робе Бобсоне, и о предчувствиях вообще — я чуть не пропустил начало фразы. Пришлось, как на лекции, откатывать назад звук, который еще не затих в извилистых ушных проходах. Конечно, никакой это не звук, разум улавливает сказанное, даже если сам не замечает, и можно быстро-быстро вытянуть из прошлого казалось бы безнадежно ускользнувшее. На сей раз было: «Уже второй день что-то странное творится…»
— …на Ганимеде. Нет связи ни со столицей, ни с наземными станциями. — Роб широко развел руками, как бы подчеркивая свою невиновность. — Поначалу это нас не очень взволновало, они и доложили-то лишь сегодня. Период активного Солнца, последний коронарный выброс как раз вчера достиг Юпитера, было предупреждение о высшем уровне радиационной опасности. Сильнейшая магнитная буря. Тревогу забили, когда стало ясно, что молчит центральная радиостанция Ганимеда-Сити, ее голос должен пробиваться, она вещает на длинных волнах и имеет большую мощность. Ганимед-2 тоже молчит. С орбитальными спутниками творится что-то неладное, они как будто все разом отключились.
— Но так же не может быть! — Я бросил взгляд на Катю, ожидая реакции. Она смотрела странно. Как будто на меня, но, в тоже время, мимо. Я вернулся к инспектору: — Роб, а что спасатели?
— Приступают к работе. Автоматические зонды запущены, первые экипажи вошли в атмосферу, еще один на подлете, займется спутниками. Другие позже подтянутся. Мы отвели орбитальную станцию подальше, рисковать не будем, ближе чем на тридцать тысяч к Ганимеду она не подойдет…