На торжественном ланче, устроенном в нашу честь, помимо агента Баха присутствовал координатор Гималийской базы и начальник горно-добывающего комплекса с супругой, известным специалистом в области физики высоких энергий. На Гималии, помимо рудников, располагалась лаборатория, где неуклонно добывались знания о поведении элементарных частиц. Я в этом мало что понимаю, но отношусь с большим почтением и даже некоторым трепетом к господам физикам, особенно, если они — дамы.
Примерно так же, как род занятий, контрастировала между собой и внешность супругов. Она — высокая, яркая шатенка, о которой люди докосмической эпохи могли бы сказать «породистая». Он — плотный, среднего роста, коротко стриженный мулат с бычьей шеей и крупными чертами лица.
Я впервые присутствовал на подобном приеме и, несмотря на всю тяжесть ситуации, нашел его забавным. Нечто архаичное есть в сохранившихся по сей день светских обычаях, приемах высоких гостей в захудалой провинции или на форпостах освоения космоса. Не подобострастие, но почтение и неподдельный, с трудом скрываемый за маской официальности интерес к живым людям оттуда, из Метрополии, с Самой Земли. Сдается мне, чиновник Контроля в ранге лидер-инспектора за всю историю освоения системы Юпитера бывал тут не более пары раз. Если вообще бывал. Обычно обходились виртуальными визитами.
Ее Сиятельство Катя Старофф, наместник бога КК на Гималии, и ее верный паж, Пол Джефферсон, доктор геолого-минералогических наук. Мы неплохо смотрелись вдвоем, это отметили все присутствующие, а их было, помимо прибывших лично, человек пятнадцать в проекциях.
После короткой церемонии принятия пищи собравшиеся перешли к делу. Каждому транслировалась стереомодель Ганимеда, результаты видеосъемки, сканирования в различных диапазонах частот, записи с погибших катеров, пока те еще могли передавать изображение, различные графики и диаграммы, из которых следовало, что за последнее время ситуация на этом спутнике Юпитера не изменилась ровно никак. Поверхность недоступна для наблюдений и радиолокации, связь с автоматическими зондами теряется на высоте около пяти километров и обратно они почему-то не возвращаются, то ли разбиваются при посадке, то ли не взлетают в автономном режиме. Людей на планету больше не отправляли, хотя добровольцев — хоть отбавляй.
К исходу третьего часа обсуждений мой разум начал увядать. Мы зашли в тупик, не зная, с какой стороны подойти к проблеме, а на заблокированных станциях и в поселениях оставались, по уточненным данным, около полутора тысяч человек. Возможно, хоть кто-то из них выжил, даже если реакторы взорвались так же, как на челноках спасателей. Кто-то мог быть далеко, кто-то мог быть в гермокостюме, а не в полевом скафандре, то есть без реактора, или еще какая-нибудь случайность — и сейчас чьи-то глаза с надеждой смотрят в серое небо, а мы не можем ровным счетом ничего.
Сославшись на усталость и необходимость проветриться, я покинул совещание и отправился бродить по станции. Гималийский ракетодром слыл одним из старейших в Ожерелье Юпитера, с него, как с перевалочной базы, уже не первое столетие отправлялись в дальние районы Солнечной системы наши корабли. И первой базой для освоения Галилеевых спутников была Гималия. Старая станция давно превратилась в малозаметную пристройку к правому, условно восточному, крылу гигантского комплекса построек космопорта. В ней открыли музей исследований Юпитера. Не имея особых склонностей к истории и технике, я все-таки побрел туда, поскольку надо же было куда-то идти.
На радиальном лифте покинул гравитационное колесо основной станции и оказался почти в невесомости, Гималия ведь очень небольшой спутник. После обеда покидать зону нормального притяжения — не лучшая идея, тошнота моментально напомнила об этом. Сделав несколько глубоких вздохов, я глотнул компенсатор, зацепил страховочный тросик за штангу и, проклиная собственное любопытство, двинулся в музей. Чтобы не скучать, свистнул Робу, моему верному боевому соратнику, универсальному роботу, с которым мы славно сработались на Марсе. Только благодаря страшному блату и ореолу героя-великомученика, в одиночку проложившего дорогу по пещерным лабиринтам и спасшего товарища, удалось добиться, чтобы Роба отдали мне в личное пользование.
Теперь эта белая многоножка и многоручка, втянув многочисленные шупальца, хваталища и шланги, важно плыла за мной по воздуху, являясь наглядным пособием по применению магнитной левитации в условиях слабого притяжения. А притяжение здесь настолько слабо, что гравидорожки и страховочно-направляющие сенсорные штанги размещены практически по всей площади станции, даже по периметру и по основным линиям летного поля. Думаю, если отстегнуть тросик и хорошенько толкнуться, можно покинуть этот спутник навсегда. Думаю, но проверять не буду.
— Роб, что ты на это скажешь? — Я махнул рукой в сторону стальной громадины, занимавшей треть первого музейного зала. В разные стороны из нее торчали суставчатые палки манипуляторов, какие-то захваты, опоры, всякие штуки непонятного мне предназначения.
— Десантный модуль «Иблис», уникальный образец. Было выпущено четыре экземпляра, один потерян на Ио, два утилизированы. Этот использовался при первых высадках людей на Галилеевы спутники. Ему около ста шестидесяти лет. Что ты еще хочешь знать, Пол?
— Хочу знать, что чувствуешь ты, бесчувственный робот, глядя на одного из своих предков.
— Не понимаю вопроса, Пол.
Я тихонько рассмеялся. Издеваться над Робом вошло в дурную привычку со времен аварии «Марсианского Аиста», я нахожу эту привычку безобидной и, когда никто не слышит, предаюсь греху с превеликим удовольствием.
— И не поймешь, Роб, ты же робот. Насколько похожа эта штука на тебя? Проведи сравнительный анализ.
— Десантный модуль «Иблис» не является полностью автоматизированным устройством… — завел шарманку Роб, а я медленно побрел вокруг махины. Голос Роба меня успокаивал. Если бы вы провели пару недель в ледяных подземельях Марса без особой надежды найти выход на поверхность, и компаньоном вашим был бы этот робот, посмотрел бы я на вас. Варианта два — возненавидеть или полюбить. Я привязался к нему, и относился почти как к живому. По секрету шепну, совсем как к живому, с детства не умею проводить границу между самодвижущимися игрушками и животным миром.
Он сказал, что модуль не полностью автоматизирован. Это значит, на нем всегда были люди. Всегда были…
— Постой, Роб. А тогда, на Ио, в нем были люди?
— Да, Пол.
— Они погибли?
— Да, Пол.
— Сколько их было?
— Семь человек.
— А почему я про это не слышал?
— Не знаю, Пол. История не является закрытой. Это было сто пятьдесят три года назад.
— Как они погибли?
— Модуль пробил серную корку и утонул в лаве.
— Она оказалась слишком вязкой? Капитан пытался вытянуть на форсаже, но не хватило мощности? Вспомнил, видел передачу об этом, в детстве. У них ведь еще не было малых реакторов, и на этом модуле реактора тоже нет, так?
— Химический ракетный двигатель и накопительные батареи. Реактор был на орбитальной станции.
— Спасибо, Роб.