После проведенного «ареста» Ставки, Алексеев сдал должность Наштаверха (10 сентября 1917 г.) снова, формально вернувшись к статусу находящегося «в распоряжении Временного правительства». Хотя, очевидно, он не исключал возможность возобновления службы в высшем военном командовании. Правда, предложение Керенского о командировке в Париж для участия в работе очередного межсоюзнического совещания Алексеев отверг (есть свидетельства, что генерал называл «игрой краплеными картами» попытки убедить союзников в боеспособности «революционной армии»). Но и непродолжительное пребывание в Могилеве не прошло напрасно. Как вспоминал генерал-майор М.Д. Бонч-Бруевич, ставший в сентябре 1917 г. начальником Могилевского гарнизона, по настоянию Алексеева на должность начальника штаба Главковерха Керенского был назначен генерал-лейтенант Н.Н. Духонин, работавший с Михаилом Васильевичем еще в штабе Киевского военного округа. А должность генерал-квартирмейстера, также по рекомендации Алексеева, принял один из его ближайших соратников — вернувшийся в Россию с Салоникского фронта генерал Дитерихс. Бонч-Бруевич вспоминал, что Духонин говорил ему в частной беседе: «Назначение Алексеева начальником штаба к Керенскому спасло Лавра Георгиевича (Корнилова. — В.Ц.) и остальных участников корниловского заговора». Благодаря Духонину и Дитерихсу Алексеев оставался в курсе всех происходящих в Ставке событий и мог использовать прежние военные контакты уже для политических целей.
По словам Бонч-Бруевича, «Алексеев, пользуясь своим безграничным влиянием на Духонина, по-прежнему воздействовал на Ставку и направлял ее сомнительную “политику”. К тому же Алексеев через генерала Борисова, работавшего в составе Военного кабинета при Временном правительстве, получал информацию о готовящихся военно-политических правительственных решениях»{81}.
После того, как столь неожиданно «обрушившиеся» на генерала военно-политические перипетии миновали, он вернулся в Смоленск. Здесь он жил с семьей в частном доме Пастухова, на Верхне-Пятницкой улице. Теперь он уже не чуждался легальной политической деятельности. Напротив, именно теперь, как ему представлялось, нужно было использовать все возможные усилия для того, чтобы как можно более эффективно «воздействовать на власть» — ради выполнения хотя бы малой части тех мероприятий но «укреплению фронта и тыла», о которых так много говорилось накануне «корниловских дней» и выполнение которых в «новой обстановке» оказалось под вопросом. В условиях резко возросших осенью 1917 г. антивоенных и антиправительственных настроений, «большевизации Советов» и почти не скрываемых намерений большевиков «взять власть» сделать это было нелегко.
В Петрограде началась работа Совета Республики (Предпарламента) — органа, призванного «оказать Правительству содействие в его законодательной и практической деятельности» и создать хотя бы «суррогат представительства» накануне выборов в Учредительное собрание. В работе этого органа принимали участие как представители «социалистических организаций», так и «цензовые элементы», представлявшие интересы «правого крыла». В 12 комиссиях Предпарламента председательствовали «социалисты», а товарищами их числились представители «цензовиков». Михаил Васильевич был делегирован в Предпарламент от Совета общественных деятелей, вместе с такими известными философами и общественными деятелями, как П.Б. Струве, Н.А. Бердяев, В.В. Шульгин. По образному выражению члена ЦК кадетской партии В.Д. Набокова, открытие Совета Республики стало «последней попыткой противопоставить нечто растущей волне большевизма».
7 октября 1917 г. Алексеев снова приехал в Петроград и поселился в небольшом доме № 8 на Галерной улице, в т.н. «общежитии московских общественных деятелей», благодаря чему смог более активно использовать свои личные связи со многими ведущими российскими политиками{82}. На заседании Предпарламента 10 октября 1917 г. Алексеев выступил с критикой действий правительства, приводящих к частой смене командного состава. Он настаивал на «немедленном возвращении в ряды армии офицеров, обвинявшихся но подозрению в контрреволюционности». Еще 31 августа за подписями Керенского и Алексеева был опубликован приказ, запрещавший «политическую борьбу в войсках». В соответствии с ним «всем войсковым организациям, комиссарам» предписывалось «стать на строгие рамки деловой работы, лишенной политической нетерпимости, подозрительности». Следовало незамедлительно «восстановить беспрепятственную перевозку войсковых частей по заданию командного состава» и «безотлагательно прекратить» самочинные «заарестования начальников» и «смещения и устранения от командных должностей начальствующих лиц» без санкции следственных властей или прокурорского надзора. Но, несмотря на показную строгость приказа, «революционное» беззаконие в армии и на флоте стремительно нарастало.
Возмущали генерала все возраставшие попытки «заговорить», «затемнить» насущные политические проблемы. В письме, отправленном 18 октября из Петрограда в Смоленск, он, в частности, отмечал: «В сущности это увлечение фразами, словами, обещаниями, стремление обойтись компромиссами есть общее наше русское горе, ибо этим заражено все: и та лавочка, в которой я нахожусь сейчас (Предпарламент. — В.Ц.), и те подлавочки (комиссии Предпарламента. — В.Ц.), которые из нее выделяются для разработки вопросов. Неуменье взяться за практическое дело. И у многих определенная тенденция — мешать делу, выдвигая для этого слова, комиссии, уполномоченных, и прочие приемы, тормозящие работу. Отсутствие решимости и способности действовать — вот характерная особенность, все убивающая и парализующая»{83}.
Алексеев продолжал работать и в Совете общественных деятелей. 12 октября 1917 г. состоялось его второе, гораздо более многочисленное, заседание в большом зале кинотеатра «Унион» в Москве. В числе выступавших были: генералы Брусилов и Рузский; известный правовед, профессор П.И. Новгородцев; философы Н.Л. Бердяев и И.Л. Ильин; бывший редактор Правительственного вестника в 1913—1916 гг. — князь С.Д. Урусов; бывший товарищ министра внутренних дел Временного правительства С.М. Леонтьев, сотрудник газеты «Русские Ведомости» А.С. Белевский (Белоруссов); делегат Черноморского флота матрос Ф.И. Баткин. Состоялись выборы руководства Совета. Председателем был избран Родзянко, а Алексеев стал товарищем председателя. Итогом работы первого совещания было издание специального сборника, в котором содержалось обращение к Временному правительству, написанное Милюковым: «Правительство, сознающее свой долг перед страной, должно признать, что оно вело страну но ложному пути, который должен быть немедленно покинут… правительство должно немедля и решительно порвать со служением утопиям, которые оказывали пагубное влияние на его деятельность». Алексеев заявлял о важности сохранения вооруженных сил: «В ряду прочих факторов армия имеет громадное значение для будущего России. Будет армия драться, будет она одерживать победы — Россия спасена; будет продолжаться бегство — и, быть может, не будет России»{84}.
Но помимо легальной, широко известной деятельности, Алексеев все больше и больше внимания уделял созданию структур, которые в условиях очередного, вполне вероятного, правительственного кризиса смогут оперативно и эффективно противодействовать радикальным революционным силам. Сложность заключалась в том, что многие из многочисленных общественно-политических и военных организаций (составлявших реальную или потенциальную основу будущего Белого движения) после «подавления корниловщины» оказались под запретом (Союз офицеров) или фактически бездействовали (Военная лига, Союз воинского долга и др.).
Элементы подпольной антиправительственной работы были неизбежны. Впрочем, для генерала, привыкшего за время многолетней штабной практики к максимальной секретности, это не представляло затруднений. К середине октября 1917 г. относится, очевидно, первый план создания такой — нелегальной — организации. Наброски плана содержатся в записках генерала от 18—20 октября 1917 г. Можно отметить наличие в них характерной для конспиративной работы схемы разделения на пятерки-«звенья» (5 офицеров и до 50 солдат), состав которых подбирался офицерами «на свою ответственность», в том числе — из своих подчиненных («10 солдат своей части, георгиевских кавалеров», «исключительно добровольцев»). Звенья объединялись в роты, а роты — в полк. С другой стороны, в «организации» повторялись принципы создания ударных подразделений из наиболее боеспособных солдат и офицеров, формально продолжавших «оставаться в составе своих полков». «Организация» декларировала «отсутствие партий», «отказ от политики», и поэтому военная составляющая в ней сразу стала преобладать над политической, хотя план Алексеева и предусматривал создание при «организации» специальной «политической части» (позднее воплощенной в Политической канцелярии во главе с полковником Я.М. Лисовым). Финансирование предполагалось в форме «сбора средств», за счет «самообеспечения». Первоначальный сценарий начала действий создаваемой «Алексеевской организации» мало чем отличался от плана «Союза офицеров» в канун выступления Корнилова: «При неизбежном новом восстании большевиков, когда Временное Правительство окажется неспособным его подавить, выступить силами организации, добиться успеха и предъявить Временному Правительству категорические требования к изменению своей политики».
Показательно, что ударные батальоны в дни «корниловского выступления» были готовы к защите Ставки и но инициативе командира 1-го ударного революционного полка полковника В. Манакина еще 27 августа 1917 г. настаивали на незамедлительном созыве в Могилеве «съезда командиров всех ударных частей и частей смерти». Используя свои «старые связи», Михаил Васильевич настойчиво ходатайствовал перед генералом Жаненом о чинах Корниловского ударного полка (переименованного сразу после «корниловщины» в 1-й Российский полк). 7 сентября он направил начальнику французской военной миссии следующее письмо, в котором указывалось на возможность перемещения ударников на союзный фронт, где их использование в борьбе против «общего врага» может оказаться гораздо более эффективным, чем на «политизированном» Восточном фронте. «В составе наших вооруженных сил, — писал Алексеев, — имеется Корниловский ударный полк 3-х батальонного состава с 3-мя пулеметными командами, успевший за короткое время своего существования заслужить известность и почетное имя своей доблестью в боях. Присвоенное полку наименование “Корниловского” ставит его в настоящее время в исключительно трудное положение среди других войсковых частей, которые, нужно ожидать, отнесутся с незаслуженным недоверием и подозрительностью к полку, имеющему все данные и впредь честно драться на поле брани против наших общих врагов — германцев.
Ввиду изложенного и крайнего желания сохранить эту сильную духом, порядком и дисциплиной часть, прошу не отказать запросить Французское Правительство — не будет ли возможным отправить Корниловский ударный полк на Французский или, если почему-либо это нежелательно, па Салоникский фронт и о последующем не оставить меня уведомлением». Но, как известно, корниловцы не эвакуировались на Западный фронт, а с началом Добровольческой армии на Дону практически в полном составе перешли под ее знамена{85}.
Искренняя забота о тех, кто в той или иной степени оказался репрессированным по «делу Корнилова», занимала у отставного Главковерха немало времени. Заметный резонанс получило опубликованное позднее частное письмо Алексеева к лидеру кадетской партии П.Н. Милюкову. Посланное 12 сентября 1917 г. из Могилева в Петроград, оно содержало целый ряд конкретных указаний на недопустимость предания участников «корниловщины» (прежде всего, генералов Деникина, Маркова, Эрдсли, Эльснера) военно-революционному суду, грозившему обернуться военно-революционной расправой с неугодными для «демократии» контрреволюционерами. Алексеев указывал, прежде всего, на непосредственную связь т.н. «заговорщиков» с членами Временного правительства, с Савинковым и самим Керенским. Генерал указывал на легальность действий Крымова и Корнилова, на отсутствие «состава преступления» и у других участников «заговора». «Никто не мог бы доказать, — писал Михаил Васильевич, — что движение было против существовавшего 27—31 августа государственного строя… Цель движения — не изменить существующий государственный строй, а переменить только людей, найти таких, которые могли бы спасти Россию. Выступление Корнилова не было тайной от членов правительства. Вопрос этот обсуждался с Савинковым, Филоненко, через них — с Керенским… Участие Керенского бесспорно… Движение дивизий 3-го конного корпуса к Петрограду совершалось по указанию Керенского, переданному Савинковым».
Алексеев подчеркивал, что действия «корниловцев» выражали настроения немалой части здоровой российской общественности. Он считал действия Главковерха реакцией на политические ошибки отдельных членов правительства, а не противодействием Петроградскому Совету и партии большевиков. «Дело Корнилова не было делом кучки авантюристов. Оно опиралось на сочувствие и помощь широких кругов нашей интеллигенции, для которой слишком тяжелы были страдания Родины, доведенной до гибели неудачным подбором правителей-министров… Корнилов не искал власти лично для себя. Цель его была — создание власти твердой, прочной, из людей, могущих более надежно вести Россию к спасению. Но ведь это — желание и стремление всего честного и любящего свою Родину…» Повторяя слова своих показаний Следственной комиссии, Алексеев снова и снова заявлял: «Корнилов не покушался на государственный строй; он стремился при содействии членов правительства изменить состав последнего, подобрать людей деятельных и энергичных».
Поэтому долг консервативной общественности — не оставлять генералов и офицеров на произвол «всесильной демократии», но, напротив, сделать все возможное для их реабилитации, а также для поддержки семей «корниловцев». «Пора начать кампанию в печати по этому вопиющему делу. Россия не может допустить готовящегося в самом скором времени преступления по отношению ее лучших, доблестных сыновей и искусных генералов… Я не знаю адресов гг. Вышнеградского, Путилова (оба известных российских промышленника финансировали структуры, связанные с выступлением генерала Корнилова. — В.Ц.) и других. Семьи заключенных офицеров начинают голодать. Для спасения их нужно собрать и дать Комитету Союза офицеров до 300 000 рублей. Я настойчиво прошу их прийти на помощь».
В письме к Б. Суворину Алексеев настаивал на необходимости широкого освещения в прессе подлинных патриотических намерений «корниловцев», в частности, генерала Деникина — «этого лучшего русского человека и генерала». После «подавления корниловщины» в армии были произведены «проверки благонадежности», и в отставку было отправлено около 15 тысяч офицеров и более 20 чинов высшего командного состава. Алексееву приходилось заботиться о трудоустройстве офицеров, ставших безработными. В письме к Родзянко он предлагал: «…если Москва и Петроград соберут по 200 000 р., мы обеспечены и протянем руку помощи не только привлеченным, но и некоторым выброшенным на улицу офицерам в связи с делом Корнилова. Таких много… нам нужно образовать комитет для сбора и передачи средств». Алексеев договорился о приеме группы уволенных офицеров на фабрику «1-го Российского товарищества воздухоплавания» с ее директором С.С. Щетининым (губернатор Екатеринославской губернии в 1919 г.), известную своим производством знаменитой «летающей лодки конструкции Д.П. Григоровича».
Для прикрытия вероятной в будущем подпольной работы использовались также благотворительные и медицинские организации. Алексеев реорганизовал существовавшее в Петрограде, основанное еще в 1880 г., общество «Белый Крест» (его возглавила супруга генерала) и структурное подразделение Общества борьбы с туберкулезом — «Капля молока». Переводить средства и пожертвования этим и подобным организациям было гораздо проще, чем непосредственно финансировать боевые политические формирования, социальная направленность их работы не должна была вызывать подозрений.
Позже «Белый Крест», одновременно с переездом Алексеева из Петрограда в Ростов-на-Дону, открыл там свое отделение и с начала ноября располагал уже лазаретом, перевязочным пунктом, складом обмундирования и «отделением пропаганды», работая совместно с «Алексеевской организацией». Был сформирован «летучий отряд» — своеобразная «скорая помощь» для обслуживания раненых на позициях. Даже после занятия Ростова красногвардейцами в феврале 1918 г. «Белый Крест» не только продолжал снабжать Добровольческую армию медикаментами и бельем, но и отправлял в ее ряды офицеров и юнкеров, готовил антибольшевистское восстание. «Капля молока» была «одновременно и питательным пунктом, и нелегальным управлением “этапного коменданта”, члена Правления “Общества” полковника П.Л. Веденяпина, направлявшего “добровольцев” из Петрограда “лечиться на минеральных водах”»{86}.
Однако осенью 1917 г. Алексеев не только готовил потенциальные подпольные центры, но пытался до последней возможности использовать легальные пути воздействия на власть. Даже вероятная перспектива создания «однородно социалистического» правительства не исключала для генерала возможности сотрудничества с ним. Отчасти это можно объяснить стремлением действовать в рамках формального закона, чтобы не становиться все-таки на «путь Корнилова» — путь открытого противоборства с властью. С другой стороны, Алексеев ради необходимого, по его убеждению, продолжения войны с Германией считал важным использовать силу и статус государственных структур, даже если бы они фактически являлись призрачными.
Примечательна его оценка текущей ситуации, данная 8 октября 1917 г. в письме супруге в Смоленск: «Мне все-таки придется проехать в Москву, на вечер 12 октября, чтобы в закрытом заседании общественных деятелей сказать несколько слов о современном состоянии армии и, если можно, дать толчок к настоянию, к борьбе за возрождение этого почти мертвеца. Как утопающий хватается за соломинку, так и я сейчас хочу использовать все, что можно, для достижения хотя бы только частицы желанного. Тяжелее, чем теперь, не будет для моего сознания даже тогда, когда я увижу полное крушение моих надежд, когда выяснится, что при современных деятелях сделать ничего нельзя. Отчасти я готов к этому, но ранее хочу испробовать все способы».
Именно этим и можно объяснить несколько странное поведение Михаила Васильевича в дни «октябрьского переворота» — прихода к власти большевиков. 24 октября 1917 г. Алексеев направлялся в Мариинский дворец для участия в очередном заседании Предпарламента и чудом избежал ареста (дежурный офицер не пропустил опоздавшего на заседание генерала во дворец, где уже распоряжались представители Военно-революционного комитета). По воспоминаниям Борисова, бывшего в эти дни в Зимнем дворце, «25-го октября, около 8 часов вечера (за два часа до начала штурма. — В. Ц.), Временное правительство, после бегства Керенского находившееся под главенством Коновалова, было обложено большевиками в Зимнем дворце. Коновалов (министр торговли и промышленности А.И. Коновалов был назначен Керенским исполняющим обязанности министра-председателя. — В. Ц.), говоривший по телефону, сказал мне, что Алексеев пришел в Штаб Петроградского округа и просит дать ему конвой, чтобы проникнуть в Зимний дворец. Я тотчас пошел к телефону и сказал Алексееву, что паше положение в Зимнем дворце совершенно не приспособлено к обороне и что оно не будет крепче, если усилится еще одним генералом; что ему самое лучшее бежать из Петрограда».
Схожее описание поведения Алексеева во время «большевицкого переворота» имеется в книге подполковника В.Е. Павлова «Марковцы в боях и походах за Россию»: «В течение целого дня он стремился связаться с “власть имущими”, но те, с которыми ему удавалось встречаться, были в полной растерянности. Такую же растерянность он нашел и в Штабе Округа; ему отказали даже дать конвой, чтобы связаться с Временным правительством в Зимнем дворце. Из последнего его убедительно просили не предпринимать никаких мер и… скрыться»{87}.
Тогда, когда очень многие военные открыто игнорировали «фигляр-премьера» Керенского и считали его обреченным, Алексеев все-таки не терял надежд на использование правительственных структур в противодействии большевикам. Он допускал, что эффективная защита Зимнего дворца, равно как и победа — если будет достигнута — над советской властью в Москве, могли бы спасти остатки авторитета Временного правительства. Но для этого от самого правительства требовалось хотя бы элементарное стремление к защите, при поддержке столь «страшных» для Керенского контрреволюционных военных.
Примечательно, что еще в сентябре 1917 г., в интервью журналисту газеты «Утро России» И.И. Митропольскому (Маркову), Алексеев достаточно верно определял вероятный ход дальнейшего развития событий в России. Интервью оказалось настолько резким и нелицеприятным по отношению к политике правительства, что его запретили печатать. А когда оно все же было опубликовано, журналист получил строжайший выговор, а газету пригрозили закрыть.
Сам Михаил Васильевич никоим образом не сожалел, что его оценка «текущей политики» стала достоянием гласности (интервью с генералом перепечатали также во Франции и Англии). Генерал отмечал, что если Временное правительство не проявит давно уже ожидаемой от него твердости и пойдет на дальнейшие уступки революционерам-радикалам, произойдет непоправимое. «Положение таково, что еще месяц — и у нас не будет никакой армии. Раздутое и спровоцированное дело Лавра Георгиевича долило последнюю каплю в чашу. Я убеждал Керенского, но он ничего не хотел слышать». Генерал предрекал, что «большевики овладеют Россией и заключат с Германией сепаратный мир, который, однако, не помешает тем же германцам считать Россию завоеванной. Украина отделится от России, отделится Финляндия, Грузия с Закавказьем, где Турции будут развязаны руки, армяне будут вырезаны. Япония высадит свои войска во Владивостоке и займет Сибирь. Богатейший Уссурийский край будет навсегда потерян для России». Серьезность намерений большевиков, их растущее влияние не оставляли иллюзий относительно их стремлений к захвату власти.
В своей оценке большевиков Алексеев расходился со многими политиками и военными, недооценивавшими партию Ленина: «Лавр Георгиевич (Корнилов. — В.Ц.) говорил, что если большевики захватят власть, то они продержатся не более трех-четырех месяцев, а потом их сбросит само население, ибо режим их будет абсолютно ни для кого невыносим, но я другого мнения: большевизм продержится у нас до тех пор, пока длится война, а может быть и более, ибо большевики примут все меры к сохранению власти, овладеют всем оружием, а помощь извне может быть подана России не скоро. Нам для сохранения хоть кусочка России останется только надежда на Дон и Кубань». «Мы должны пережить тяжелые потрясения, и блаженны те, кто выдержит это жесточайшее испытание», — говорил позднее Михаил Васильевич журналисту, приехавшему к нему в Смоленск. Но «будем все-таки верить в Россию».
Что касается положения на фронте, то, по мнению Алексеева, русская армия уже не могла продолжать активные наступательные действия и могла лишь «держать фронт» в меру оставшихся сил и средств. Но надежда на верность «союзническому долгу» сохранялась. «Мы не имеем никакого права, — считал Михаил Васильевич, — ни нравственного, ни политического, ни экономического, порывать с нашими союзниками, ибо без них мы, особенно в настоящем положении, — ничто».
Сохранились примечательные свидетельства о реакции Алексеева на известное выступление военного министра Верховского в Комиссии но иностранным делам Предпарламента 23 октября 1917 г. В ответ на предложения срочно демобилизовать большую часть армии и ускорить формирование «на новых началах» революционного «добровольчества» генерал потребовал от докладчика «не заголовков проектов», а способов проведения программы оздоровления армии в жизнь: «Борьба за победу — это спасение России, и оздоровление армии должно стать нашей задачей, иначе — смерть русскому народу» — говорил Алексеев. Когда же с трибуны прозвучали слова о возможности сепаратного мира с Германией, Михаил Васильевич сказал окружавшим его членам Совета Республики: «Я стар, но если произойдет это позорное дело, я выйду на улицу, соберу последние старческие силы, кликну клич: “Люди Русские, спасайте Родину!” И я знаю, на мой призыв отзовется все русское офицерство, и во главе с ним я погибну, но не переживу великого позора».
А вот отрывок из частного дневника петроградского чиновника Министерства финансов. Запись от 22 октября (за несколько дней до начала восстания большевиков): «Генерал Алексеев хорошо характеризует положение: армия дезорганизована, тыл бездействует, промышленность умирает, железные дороги останавливаются, одна часть населения голодает, а другая зарывает хлеб в землю или перегоняет его на водку. Корень зла не в анархии, а в безвластии…»{88}
Глава V.
В НАЧАЛЕ БЕЛОГО ДВИЖЕНИЯ. «ПОСЛЕДНЕЕ ДЕЛО ЖИЗНИ». 1917—1918 гг.
1. На Дону. От «Алексеевской организации» к Добровольческой армии