— Больше не буду, — Наташа примирительно подняла ладони и улыбнулась. — Вижу, ты и без меня справляешься. Ангелика из расчетного?
— Нет. И я больше не хочу говорить на эту тему. У тебя что, нет больше дел?
— Я многозадачная, — улыбнулась Наташа и села около Клинта. — Тони заказал пиццу? Собирается накормить весь Манхэттен?
— Я не разбираюсь в причудах Тони, — отозвался Стив. — Но мне сказано ждать, пока наш гений закончит со щитом, так что… — он потянулся и открыл ближайшую коробку, — сделаю ожидание как можно менее тягостным.
— Я запущу какой-нибудь фильм.
— Давай боевик, — предложил Клинт. — Можно будет сидеть и возмущаться неправдоподобностью происходящего и всеобщей тупостью.
— Будто нам в жизни драк мало, — пожала плечами Наташа, но уже искала в интернете подходящий файл.
Стив не слышал и не видел почти ничего из происходящего на экране. Он думал о том, как долго ждать до того момента, когда можно будет вот так же усесться перед телевизором с Баки и просто делать то, что у них выходило одновременно лучше и хуже всего — быть вместе.
***
Стив извелся чуть больше чем полностью. Обещанные Баки полгода стремительно истекали, и, чем ближе был срок его возвращения, тем больше усилий требовалось для того, чтобы просто дождаться, наконец. Умом Стив понимал, что Баки не вернется день в день, он готов был учесть погрешность, скажем, в неделю или две. И лучше в сторону уменьшения срока, чем наоборот. Но Рождество было на носу, а от личной головной боли Стива не было ни слуху, ни духу.
Стив дошел до той конечной точки, после которой уже почти не владел собой. В голову лезли самые ужасные мысли: что Баки раскрыли, что при его «везучести» случилось это в самый неподходящий, самый опасный момент, и теперь его в лучшем случае снова пытают и держат где-нибудь, как дикое опасное животное, а в худшем… При мысли о худшем на Стива накатывало такое беспросветное отчаяние, такая тьма и безысходность, подпитываемые чувством собственного бессилия, что он просто зажимал голову ладонями и сидел, боясь пошевелиться.
Все, кто знал Стива более-менее близко, старались не цеплять его по пустякам. Даже Тони сбавил обороты и почти не называл Стива всякими странными прозвищами, и не шутил на тему его общей отсталости и «счастливой» личной жизни.
Встряхивался Стив только на миссиях, но, к счастью или нет, ничего особо опасного не происходило, а потому Стив все чаще просыпался в холодном поту и с замершим в горле криком — Баки во сне снова падал в пропасть, извивался в чертовом кресле, смотрел пустыми глазами, душил Стива или говорил, что ненавидит его.
Кошмары странным образом чередовались, а то и переплетались с долго дремавшей в Стиве страстностью, какой-то почти животной ненасытностью и жаждой. Он хотел. Стоило хоть на мгновенье перестать думать обо всех тех ужасах, которые могли приключиться с его Баки, как голову, тело, душу, начинали терзать совсем другие демоны. Стив просто сходил с ума. Вечерами он подолгу извивался на влажных от пота простынях, уговаривая себя успокоиться. Его здоровое молодое тело, долго лишенное Баки, мстило хозяину самыми изощренными способами.
Легкое, почти фантомное возбуждение не отпускало его ни на минуту. Он все время был чуточку на взводе, и это было до того странно, не свойственно ему, вечно собранному Капитану Америке, что больше раздражало, чем радовало или удивляло.
Баки мерещился ему везде: в метро он ловил отблески металла и впивался взглядом в каждую широкую спину; на улице как-то шел три квартала за плечистым парнем с длинными волосами, пока не понял, что обознался, настолько хотел поверить в то, что Баки жив и в безопасности; в магазине ему все время хотелось купить бекон, который обожал Баки и Стив выкладывал его лишь в последний момент.
Каждый взгляд в спину, каждое случайное прикосновение на улице обжигали, давали ложную надежду. А ночью Баки приходил к Стиву во сне. Стив тянулся за ним, силился ухватить, а Баки скрывался от него, отгораживался стеклом криокамеры, или падал, падал, падал в чертову пропасть. Снова и снова.
Или жадно ласкал, кусая за плечо, впиваясь в шею, наваливаясь сверху такой правильной тяжестью, и шептал: «Ты мой, Стиви, слышишь? Мой. Вместе до самого конца».
Стив просыпался с жуткой, болезненной эрекцией, от которой уже давно перестал спасать холодный душ. Помогать себе руками Стив отчего-то считал уделом озабоченных подростков, а потому, проснувшись от очередного такого «кошмара», шел в зал и загонял себя до полного изнеможения запредельными даже для него физическими нагрузками.
Он запретил себе думать о том, сколько раз Баки все-таки дошел до очередного борделя, и насколько достоверным было его «прикрытие» в части, касающейся секса. Стив пытался убедить себя, что главное, чтобы Баки был жив, и, если для этого нужно… Слишком богатое воображение тут же подбрасывало несколько отвратительно подробных картинок: Баки с пышногрудой блондинкой, весь блестящий от пота, с закрытыми от удовольствия глазами и распахнутым в крике зацелованным ртом.
Стив никогда не думал, что у любви такая ужасная изнанка. Он никогда не мог понять тех, кто ревнует, но теперь испил эту горькую чашу сомнений до дна. Баки хотелось найти, приволочь домой и закрыть в спальне на несколько долгих недель, чтобы стереть, сцеловать с него чужие прикосновения, снова сделать своим.
Приближалось Рождество, а от Баки не было ни слуху, ни духу.
Тонкий темно-синий свитер давно был куплен и упакован, а Стив из последних сил гнал от себя мысли о том, что настанет весна, за ней — лето, а чертов свитер так и будет лежать на прикроватной тумбочке в спальне Баки. День за днем. Год за годом.
Стив мрачнел и едва удерживал себя от того, чтобы окончательно сорваться, нагрубить слишком явно вешающейся ему на шею секретарше на ресепшен в СтаркИндастрис, чтобы с размаху впечатать тяжелый кулак в челюсть очередному любителю легких денег в бруклинской подворотне, не рявкнуть на новичков, которые — как об этом забыть? — занимают чужое место.
Отметка в полгода минула за неделю до Рождества. Стив, пользуясь предпраздничной суетой, закрылся в их с Баки квартире и часами колотил грушу, которую повесил прямо посреди гостиной, или лежал на кровати Баки, ругая себя за чертову сентиментальность, но все равно вспоминая свое удивление и острое чувство принадлежности, и выжигающее душу счастье, которое испытал здесь, в этой комнате.
От подушки слабо пахло Баки. Стив не менял постельное, чувствовал себя больным извращенцем, но все равно не менял. Когда день выдавался особо трудным, Стив засыпал прямо поверх покрывала, обняв подушку Баки. И чем ближе была отметка им самим назначенной погрешности в две недели сверх и так чертовски длинных шести месяцев, тем чаще это происходило.
От Баки не было ни слуху ни духу. На Сочельник Стив вышел из дому и бродил до утра по улицам, стараясь не заглядывать в ярко освещенные окна. Незнакомые люди желали ему счастливого Рождества, осыпали конфетти, даже звали к себе, увидев его бледное от бессонницы лицо, а он лишь вымученно улыбался, говорил какую-то несущественную чушь и шел дальше.
Сердце нестерпимо ныло на одной занудной ноте, как заевшая пластинка. От себя никуда не деться — Стив это знал как никто. Телефон периодически тренькал, доставляя сообщения от Наташи, Сэма, Клинта и даже Старка. Там были поздравления и приглашения присоединиться к ним в Башне, но он их игнорировал. Того, кто был ему нужен, единственного, кого он хотел видеть в этот семейный праздник рядом с собой, возможно, уже не было в живых.
Думать об этом было нестерпимо, страшно и… привычно. Стив вспоминал, что чувствовал, когда Баки сорвался в ту чертову пропасть, и внутри у него все леденело от первобытного ужаса, от безысходности и удушающего, тотального, черного бессилия. Хотелось бежать куда-то, кого-то убивать, давить, душить голыми руками, только бы выплеснуть, излить ту горечь, опустошенность, тоску, что сжирали его изнутри, разъедали, как кислота.
Дни после Рождества слились в один серый бесконечный период, безвкусный, как овсянка на воде. Наступил Новый Год, кончился январь, настал февраль с морозами, сменяющимися то туманами, то снегопадом. Стив, как заведенный, бегал по утрам, сидел в кофейне, завтракал, читал (больше смотрел сквозь страницы невидящими глазами) делал покупки, колотил двенадцатую по счету грушу, что-то отвечал Наташе и Сэму, покорно соглашался на встречи, во время которых молчал и смотрел в одну точку.