«Я по-прежнему вижу, как никчемны такие споры. Эти мальчики мне надоели. Равно как и Надин, как Эльсенер. А я торчу здесь, прирос, словно раковина к утесу. Чтобы очутиться в глупейшем положении. Чета буржуа спорит с этими наркоманами. Матье, Алея тоже в конце концов буржуа. Девушки нашего круга преспокойно делают аборты, а этого новорожденного усыновит вся их община. Просто игра. На сколько времени их хватит? Как им втолковать, что это уж на всю жизнь, по меньшей мере на двадцать лет?
Вечные поиски… чего? Никто не знает. И подумать только, я готов был пересмотреть свой образ жизни, хотя до сих пор он вполне мне подходил. Всегда подходил!»
Ораторствовал Ален.
— В Бенаресе жизнь фактически ничего не стоит, это единственный город в Азии, где мы можем жить. Потому что повсюду начинаются вопросы, вечные вопросы, и конца им нет.
— А вам не претит бенаресская грязь?
— Вовсе в Бенаресе не грязно. Только там часто бывают дожди, и тогда действительно дороги развозит. Но ведь и во Франции, в маленьких провинциальных городках то же самое.
Дельфина повернулась к Матье:
— Вы живете один?
— Что значит один? Сегодня один. А завтра нас собирается целая группа на неделю, на месяц. Потом разъезжаются. Потом возвращаются.
— Вы ничего не знаете… о ваших родителях? А о себе им сообщаете?
— Пишу иногда… От них получил, к счастью, только одно письмо. Если бы я совсем бросил им писать, они наверняка писали бы мне чаще, и пришлось бы отвечать им пространно. Надо уметь сразу перерезать пуповину, а вот я не умею.
— Или не хочешь! — воскликнул кто-то из мальчиков.
— Иногда меня подмывает позвонить им, вот было бы чудесно… если бы, конечно, деньги были…
— Поверь мне, лучше даже не пробуй, — бросил Ален.
— Телефонный разговор я берегу про черный день, — заметил Матье.
Получалось, будто Дельфина ведет допрос и это почему-то злило Марка.
— Во Франции вы тоже курили марихуану?
— Я никогда, а братья и сестры еще как курили… но сами-то дома остались. Предали меня. Здесь все по-другому. Рассаживаются вокруг стола — знакомые, незнакомые, неважно. Курение развязывает язык, можно говорить с другими, с самим собой. Поначалу куришь много. Даже слишком… Потом как-то остываешь. Я, понятно, о себе говорю.
— Но не все так благоразумны, как вы.
— Конечно. Некоторые отвыкают от наркотиков, только уехав отсюда. Зато другие — это уже на всю жизнь. И самые несчастные те, у кого нет денег. Приходится нам их защищать и от торговцев наркотиками и от них самих. А кроме всего, здесь есть еще музыка. Только тут, в Катманду, я по-настоящему понял индийскую музыку. Когда куришь, воспринимаешь ее еще острее. Послушаешь концерт в храме и воспаришь духом.
Дельфина покачала головой. Марк хихикнул.
— Что бы возвратиться в общину, где снова привыкаешь курить?
Марк подумал со злостью, что Дельфине следовало бы сначала хорошенько собраться с мыслями и не лезть к этим мальчишкам с уже давным-давно приевшимися разговорчиками. Но мальчики охотно ввязались в игру.
— Да, кое с кем это случается. Здесь ведь действует странная смесь — принуждение и взаимопомощь. Ты не один, и этим все окупается, потому что это освобождение. Несмотря на то, что тебя принуждают, — задумчиво протянул Матье.
А Ален подхватил:
— В один прекрасный день, как вы говорили, пускаешься в дорогу… Вот тут-то и исчезают все различия: такие слова, как студент, рабочий, богач, бедняк, теряют всякий смысл. Пустые ракушки.
— А почему вы так одеты?
— А вы почему?
Дельфина заговорила не сразу:
— В вашей группе, если не ошибаюсь, работает только один Серж.