На следующий день на набережную Флёр пришло письмо. Объяснение ничего, в сущности, не объясняющее: «Мне пора бы уезжать, работу кончил, но я хочу побыть здесь еще немного. Необходимо кое в чем разобраться. Не волнуйся».
«Разобраться!» В чем, в сущности, там разбираться? И эта коротенькая зловещая фразочка: «Не волнуйся». Именно от нее еще больше волнуешься. Ему бы следовало это знать.
Дельфина не сказала сыновьям о письме. Тяжело было скрывать от них хоть что-то. Но сначала она сама должна хорошенько подумать. Одна.
К концу дня она, тоже стараясь «разобраться», нашла лишь две причины, по которым откладывался отъезд и было написано такое нелепое письмо: или Марк заболел и действительно не желает ее беспокоить — чисто мужская выдумка — или его там удерживает какая-нибудь романтическая история. Дельфина никогда не придавала значения его случайным встречам под тропиками. Разве не был Марк идеальным мужем, отлично вписывающимся в схему жизни, начертанной самой Дельфиной? К чему же тогда доискиваться, допытываться? Домой он всегда возвращался таким, каким уехал, и нельзя было обнаружить в нем даже следов чужого влияния. Ни разу в жизни ни одной мелочи, заметив которую, спрашиваешь себя: «Кто мог ему такое сказать? Ведь раньше он думал иначе». Нет, ничего она не припомнила, сколько ни рылась в прошлом, даже в самом отдаленном. И гармония физической близости — всегда одинаковая — без всяких новшеств в ласках, которые могли бы свидетельствовать о новом опыте партнера: «Откуда он этому научился?..» Марк, неукоснительно соблюдающий распорядок дня… И вдруг сегодня впервые эта бомба.
Вошел Даниэль.
— От папы ничего нет?
— Нет, родной.
— По-моему, он должен скоро прилететь.
— Да, очевидно.
Дельфина старалась говорить непринужденным тоном. Даниэль пристально посмотрел на мать. Между ней и сыном существовало удивительное сродство душ. Следовало как можно быстрее перевести разговор на другую тему, но, как на грех, в голову ничего не приходило.
— Тебе не слишком жарко в этом свитере?
— Сразу видно, что ты сегодня не выходила. Погода обманчивая. Солнце, а морозит.
Разговор иссяк.
— Ну хорошо… Так значит…
— У тебя неприятности?
— Нет, почему ты решил?
— Какой-то у тебя странный вид.
— Откровенно говоря, я плохо спала… Пойду прилягу.
— Ладно. До вечера.
Оставшись в квартире одна, Дельфина позвонила в газету.
— Соедините меня с редактором.
Уже двадцать лет она знала редакционную телефонистку.
— Алло, Жан?
— А я как раз собирался вам звонить.
— Вы получили письмо от Марка?
— Да.
— И ваше тоже странное?
— Никак не разберусь. Он прислал нам несколько хороших статей. Читали?
— Конечно. И даже перечла их сегодня еще раз, но они не помогли мне понять его письмо.
— Мне он пишет, что не возвратится к условленному сроку. Раз он кончил работу, мне это безразлично. Меня сам тон письма беспокоит. Складывается впечатление, будто он хочет что-то сказать… но не решается. — Помолчав, он добавил: — Скажите-ка, Дельфина, не могли бы вы ко мне заглянуть, если у вас есть время?