— Вы, должно быть, очень себя любите?
— Нет, не люблю. И обычно ничего никому не рассказываю. Меня и без того упрекают, что я скрытная. Я ни разу не согласилась пойти к психоаналитику после смерти мужа. Вы, Марк, первый, кому я доверилась, я вам уже об этом говорила. В известной степени вы никто. Вы завтра уезжаете. А я буду только знать, что где-то там, в другой части света, вы существуете со всеми моими тайнами. Шкатулка, брошенная на дно океана…
— Простите, но пока я еще жив.
— Да, но не для меня.
К двери, как раз за спиной Надин, была приделана ручка в виде медной кисти руки, и с нее-то Марк не спускал глаз.
Почему ему должна быть интереснее биография этой самовлюбленной дамочки, чем дверная ручка, на диво сработанная умелым мастером. Чтобы открыть дверь, нужно нажать на это кольцо, зажатое в медной пятерне — сначала поднять, потом опустить, ручка куда занимательнее и заслуживает куда больше внимания, чем человеческое существо, обреченное на скорое исчезновение, даже не пожив по-настоящему.
Почему она выбрала себе в поверенные именно его, Марка? Чем уж он так заслужил доверие Надин? Но вряд ли она сама может объяснить, чем; он для нее уже не существует, раз завтра улетает. В глазах Надин он был просто стеной, и об эту стену разбивались ее слова, которые, как она надеялась, облегчат ей душу. Она говорит — «шкатулка», он — «стена». Словом, в обоих случаях не человек, а вещь.
Поскорее увидеть Дельфину. Для нее он по крайней мере человек. Она любит его такого, каков он есть, а не того, каким он представляется в ее глазах.
«Когда я собирался уезжать, Дельфина решила подыскать себе какую-нибудь работу. „Мальчики выросли, во мне уже не нуждаются“, сказала она. А я… как отнесся я к ее словам? Вместо ответа что-то буркнул. Но ведь в этом желании работать должен, видимо, быть свой смысл. Восполнить пробел? Вполне вероятно. А сейчас я сижу и слушаю незнакомых женщин. А свою жену не выслушал. Что это — закон? Может, и у других супружеских пар — то же самое?»
— А если я не уеду?
Надин даже вздрогнула, так испугали ее эти слова.
— Не нужно так говорить. Это нечестно с вашей стороны. Зачем тогда вы уверяли…
— Но может же человек переменить мнение.
Ясно, шутит.
Она ответила ему тоже шутливо:
— Уж не чары ли Эльсенер…
— Почему бы и нет? Кто знает, что нас влечет, что отталкивает? Омерзение — конечно, к Эльсенер это не относится, — уродство может действовать так же, как и красота. По крайней мере на некоторых. Где она — норма? Поди знай…
— Ну ладно, уезжаете вы или нет… Прощайте.
Она поднялась.
Марк не собирался ее удерживать, проводил до подъезда отеля, потом вернулся в ресторан уплатить по счету.
Когда он проходил через холл, к нему приблизился портье.
— Мсье, вы справлялись о самолете.
— Поговорим завтра, я еще окончательно не решил.
— Но там только одно место есть… Я обещал дать ответ нынче вечером.
— Ничего не поделаешь, откажитесь. Возьмем на другой рейс…
— Следующий рейс будет только послезавтра.
— Ничего не поделаешь…
— Значит, аннулировать заказ?
До чего назойливый малый. Видно было, что ему до чертиков не хочется отказываться от места на самолете, добытого, видимо, с трудом.
— Да, аннулируйте.