Он рискнул робко спросить:
— А много я вчера выпил?
Надин удивленно взглянула на него.
— Нет. А почему вы спрашиваете?
— Да так, думал…
Не будет же он, в самом деле, выпытывать у нее, почему он провел ночь с другой.
Но незаданный вопрос, очевидно, дошел до сознания Надин, потому что она улыбнулась уже гораздо непринужденнее.
— Вы потому спрашиваете… Вы решили, что она вас напоила… Почему бы тогда ей и наркотиков вам не дать? Нет, дорогой, нет, вы были в полном порядке, когда я от вас ушла. И весьма предприимчивы. Во всяком случае, в отношении Эльсенер. Вот я и предпочла скрыться. Обаяние этой женщины неотразимо для мужчин.
— Совершенно верно.
— Я лично считаю, что она так любит любовь, что в ее присутствии невозможно остаться равнодушным. Между телами сразу устанавливается некое сообщество…
— Любопытная мысль… Именно любопытная.
— А чем именно?
— Тем, что вы воспринимаете плотское влечение, независимое от духа.
— Знаете, это не по моей части. Но я наблюдаю за Эльсенер. Редко кто может против нее устоять, хотя в иные дни она просто развалина.
— А вы?
— Что я?
— Ну, вы… По-моему, вы тоже не из святых.
— Смотря по тому, как понимать слово святость.
— Простите, если я был нескромен…
— Нескромен… Мне нечего скрывать, коль скоро я ничем не владею. Я пустая. Я открою вам свою тайну всего в трех словах. Завтра вы уезжаете, значит, вас как бы уже не существует. Мы с вами никогда не увидимся. И вот они эти три слова, составляющие мою тайну: одиночество, невроз, фригидность. Слова до того уж банальные, что и надеяться-то не на что. У многих такая же участь, только не все себе в этом признаются. Между мной и ими единственная разница: я ни на что не закрываю глаза.
Она встала.
— Ну, прощайте…
— Неужели мы так вот расстанемся?
— Как так? Вы, очевидно, рассчитываете заполнить мою жизнь, научить меня любви. И вдобавок еще сделать объектом психоанализа. Программа обширная, особенно если учесть, что самолет улетает завтра.
— Ей-богу, Надин, вы хоть кого обескуражите.
— Просто я реалистка.
И она исчезла в проеме двери.
Марк поднялся к себе в номер. Тысячи вопросов теснились в голове. И в первую очередь, можно ли рассматривать эти признаки явно заразительного желания как некий недуг? В какой-то мере можно. Конечно, он выпил лишнего, но ведь он привычный, и его уменье не пьянеть вошло чуть ли не в легенду.
Нет, дело тут в ином — он просто поддался заразе чужого желания.
А Надин? Как ни ломал он голову, он не мог понять, зачем она сюда приходила, потому что беседа их была несомненной импровизацией; он был твердо убежден, что любая ее фраза сама срывалась с губ. Но если хорошенько вдуматься, какое это имеет значение? Единственно, что действительно надо сделать, это как можно скорее удрать из Катманду, из этого города, от его мальчишек, — неважно, наркоманы они или нет; от его дамочек, пускай они истеричны или фригидны; от его приключений, в которых он запутался как дурак. Добраться до родимой земли, где он появился на свет божий; там он мирно будет ждать наступления старости и смерти. Но в том-то и беда, что все пойдет теперь иначе. Он был в этом уверен. Отныне он знал, что существует вселенная, где все — и желания, и радости, и горе — совсем другое. Не то чтобы он никогда об этом не слыхал, но, только когда сам окунулся в эту жизнь, понял, что новая реальность — непреложный факт. Катманду наградил его сомнениями, и сомнения эти навечно останутся при нем, мало того — они ставят под вопрос все его почти пятидесятилетнее благополучное существование. Он как бы приобрел второе зрение, и от этого уже не удастся отделаться; все его критерии и суждения не будут впредь столь категоричными, столь непреклонными. Все это необратимо. И тут он бессилен. Общество, брак, семья, деньги… «Владеть» — бессмысленное понятие, коль скоро тобою самим всегда что-нибудь владеет. Нужно хорошенько подумать. Пройденный путь вдруг показался ему необъятно огромным. Всего несколько чуть ли не случайных слов — и все изменилось. Он уже не позволял себе смелых сопоставлений, неожиданных гипотез. Одно лишь чудо может спасти его от этой душевной сумятицы, раз он готов восхищаться тем, что отвергал еще накануне.