— Я-то лично предпочитаю быть вдвоем. И, по-моему, вам тоже приятнее обедать вдвоем с Надин или вдвоем со мной. Хотя меня вы даже не пригласили, — добавил он со смехом.
— Остается еще одна комбинация: Надин и ты, без меня.
— Нет уж, увольте.
— Почему?
— Потому что нам вдвоем с ней делать нечего. Слишком мы хорошо друг друга знаем или недостаточно хорошо, и мы знаем также, что на этой точке и замерзли. Нам нечего открыть друг другу, нам все друг о друге известно. Так что неинтересно. А самое главное, у нас еще впереди есть время… уйма времени… слишком много времени… А вы, вы ведь скоро уедете.
На самом ли деле или это только почудилось Марку, что в голосе Алена прозвучали грустные нотки?
— Кстати, когда вы уезжаете?
— Дня через два-три.
— Ах, так…
На сей раз ошибиться было нельзя, в голосе действительно слышалось разочарование.
— И вы в Париж вернетесь?
— Само собой… А ты?
— Вообразите, и я тоже… Только не знаю когда. Не исключено, что поступлю по примеру Матье. Он вам объяснил. И речи быть не может, чтобы возвращаться так же, как приехал сюда, — Подумав, он добавил: — Для меня это еще сложнее… потому что…
— Почему?
— Не почему.
— Поверь, я не хочу быть нескромным, но если я могу хоть в чем-то…
— Вы ничего не можете… ни вы, никто на свете не может. Моя личная трудность — это наша семья, ну, словом, то, что семьей называется. А у Матье семья не такая. Ему много легче. У них зарабатывать деньги — это в порядке вещей. И кроме того, он не окончательно порвал. Говорит, не хватило мужества. И кто знает, может, он и прав?
— Если ты вернешься в Париж, мы с тобой увидимся.
Ален сразу как-то напрягся.
— Было бы странно…
— Почему странно? Так же, как и здесь…
— В Париже все будет иначе. И для вас и для меня. Здесь мы живем вне времени, в стороне от установленных ценностей. А в Париже вы и разговаривать не станете с каким-то бродягой. А я ведь в известной мере настоящий бродяга.
Марк улыбнулся.
— Бродяга… это уж ты чересчур.
— Сотни бродяг богаче меня и лучше меня живут. Так или иначе, у них больше потребностей, и они не считают нужным их подавлять или контролировать.
— Ладно, ладно… Допустим… Но почему это ты так уверен, что, вернувшись в Париж, я сразу же напялю вместе со старым пиджаком все те предрассудки, от которых здесь вроде бы избавился. Это уж чистое мальчишество.
— Нет, не мальчишество, а правда. По крайней мере для огромного большинства.
— Ну и что?
— Как что? Каждый вновь займет свое место, погрузится в свои заботы, дела, соответственно своему возрасту.
— Возможно, ты и прав.