Меня лихорадило, когда Комар приходил под градусом. Это случалось не часто, но случалось, и в такие моменты он становился невыносимым.
— Иди-ка ты знаешь куда, Тихий, — незлобно промямлил Комар.
Он в обуви дошел до дивана и, не раздеваясь, тяжело плюхнулся на него. Его черные как смоль волосы и брови резко контрастировали с мертвенной белизной лица. Комар достал из кармана куртки недопитую бутылку вина и отхлебнул из нее.
— Комар, — возмутился я, — и так насинячился, лыка не вяжешь.
— Тебе какое дело? — пьяно огрызнулся Комар. — Ты же у нас весь такой чистенький, куда мне до тебя.
— Комар, — взорвался я. — Закрой варежку, или я уйду и больше не приду, слово пацана! — я бросил на Комара до крайности оскорбленный взгляд.
И произошло необъяснимое. Валерка засмеялся горьким смехом. Его бледное лицо сделалось сизо-лиловым, как у мертвеца.
— Если бы ты знал, Тихий, как мне дерьмово, и так каждый раз!
Я нерешительно поглядел на умоляющее лицо Комара. Через минуту он отключился. Я раздел его. Из кармана джинсов выпали деньги, мне было противно к ним прикасаться. Я догадывался, как они заработаны. Комар во сне стонал. Презрение и жалость сдавили мое сердце. Я не мог определить, чего было больше — презрения или жалости.
Несколько дней мы держались друг с другом предельно учтиво-холодно, словно заранее договорились. Комар, чувствуя свою вину, ходил вокруг да около меня, наконец, набрался решимости.
— Надо поговорить, — выдавил он из себя. Челюстные мышцы его ходили вверх-вниз, как будто он что-то жевал.
— О чем?
— О нас.
— Разве мы есть, — я в упор смотрел на Комара. — Ты собирался меня выставить на улицу, как помойное ведро.
Комар соорудил вымученную улыбку, больше походившую на гримасу.
— Я был пьяный, — оправдывался Валерка, вид у него был потерянный. — Не соображал, что делал.
— Меньше пить надо, — уже более миролюбиво произнес я.
— Мне было плохо не из-за водки, — Комар состроил умоляющую физиономию, чтобы я перестал капать ему на мозги, потому что он и так раскаивается, но я сделал вид, что ничего не заметил, и продолжил в том же обвиняющем тоне давить на психику Комару.
— Тебя никто не заставлял идти и промышлять в этой проклятой Санта-Барбаре!
— У нас деньги закончились, — с трудом сказал Валерка. — Это была жизненная необходимость.
Втихую от Комара я пробовал найти работу, но это было нереально. Я даже ходил к директрисе школы, просил, чтобы она устроила уборщиком. Мне не западло было мыть полы, но директриса только развела руками. Вся моя беда заключалась в том, что я был несовершеннолетним.
— Тихий, — голос Валерки запнулся, чувствовалось, что он был в напряжении, — ты только не уходи. У меня никогда не было такого друга и вряд ли будет, — Комар нервно сглотнул слюну.
— Комар, почему ты такой трудный? — устало произнес я.
— Я не трудный, — глухо парировал Валерка. — Я труднодоступный! — Комар поднял голову и с надеждой уставился на меня. — Ты мне друг?! — он смотрел на меня и ждал моего ответа.
— Ты мой лучший друг, Комар, — с твердостью произнес я. — Но поклянись, что больше не пойдешь в Санта-Барбару. Это помойка. Я не хочу, чтобы она тебя засосала.
— Думаешь, мне доставляет кайф ублажать старых ублюдков? — Валерка порывисто сел на стул, отвернувшись от меня. — Не доставляет! — Комар повернулся и взглянул на меня. Он нервно поправил руками волосы. — Это только работа, — между нами вновь воцарилась тишина.
В самом укромном уголке сердца что-то защемило, заныло тоскливо и больно.
— Прости! — прошептал я.
— Ладно тебе, — Валерка старался казаться беззаботным. — Все будет зашибись. Просто порой так бывает обидно за людей. Все они в большинстве своем завистливы и злы, верь мне, я-то уж знаю точно.
— Откуда?