Легенды. Предания. Бывальщины: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Фольклорная традиция чутко улавливает идейное сходство, казалось бы, совершенно различных исторических прототипов. Ермак подчас изображается рядом со Степаном Разиным или ему приписываются поступки вождя крестьянской войны, несмотря на то что имя Разина появится на страницах истории через многие десятилетия после гибели Ермака («Ермак Тимофеевич и Стенька Разин»). Популярность Ермака в фольклоре объясняется тем, что он был выразителем народных устремлений к воле, к освоению новых земель. Поход его в Сибирь послужил как бы толчком к заселению этого края.[Скрынников Р. Г. Сибирская экспедиция Ермака. Новосибирск: Наука, 1986. С. 178–180, 198–203, 278 и др.]

Предания более позднего времени о вождях народных масс связаны с именем Ивана Болотникова (? — 1608) — предводителя первой крестьянской войны в России (1606–1607). В предании «Гибель Ивана Болотникова», записанном нами в Каргополе, отражен трагический финал восстания. После его подавления Болотников был сослан сюда, в Каргополь, ослеплен и утоплен в реке Онеге.

Самая поэтическая фигура в преданиях этого цикла — Степан Разин (ок. 1630–1671). Этот образ оказывается в фокусе разновременных, многозначных традиций: в нем признаки чародея, колдуна, мага, хранителя «зачарованных» кладов сочетаются с чертами донского казака, удалого атамана, «благородного» разбойника, бунтаря. Лишь в некоторых преданиях намечены штрихи подлинно исторических событий. Это походы Степана Разина с Дона на Волгу, Яик и за Каспий в Персию, предшествующие крестьянской войне (1670–1671). И уже как эпизод этой войны изображается взятие Астрахани, расправа с воеводой князем Прозоровским, сброшенным с крепостной стены. В предании объект расправы — митрополит, сброшенный с колокольни Разиным («Стенька-чернокнижник»). Предания, основанные на анимистических представлениях, пронизаны верой в бессмертие Разина, в его возвращение и в свое время осмыслялись как символ грядущих восстаний и горячий призыв к ним.

Еще позднее в преданиях о вождях народных масс зазвучит имя Кондратия Булавина (ок. 1660–1708) — предводителя антифеодального восстания (1707–1709), его сподвижника Игната Некрасова (ок. 1660–1737). В предании «Смерть Булавина» отражены действительные события на Дону: казаки поднялись против наступления феодального государства на автономию Дона. Конкретно это проявилось в карательной экспедиции Ю. В. Долгорукого, во время которой воевода был убит: в предании — Некрасовым, на самом же деле восставшими во главе с Булавиным. Гибель Булавина осмысляется рассказчиками исторически достоверно — как предательство «домовитых».

После поражения булавинского восстания казаки во главе с Игнатом Некрасовым уходят на Кубань. Позднее (по преданию, вместе с Некрасовым, на самом же деле без него: атаман погиб в 1737 году в бою с царскими войсками) казаки вместе с семьями уходят в Турцию, на озеро Майнос. Во многих поколениях они остаются верными «заветам Игната», хранят язык, веру, обычаи («Уйти от царя да царицы — не измена»). Некрасовцы мечтают о заповедной земле («Корабль из города Игната»), но еще более о своей родной, прадедовской, пока не возвращаются в Россию («Почему плакал царь?»).

И наконец, предания о Емельяне Пугачеве (1740 или 1742–1775), донском казаке, земляке-одностаничнике, продолжателе дела Степана Разина, возглавившем крестьянскую войну 1773–1775 годов.

Вождь народного восстания предстает в преданиях (как то было и в реальности) Петром III, спасшимся от злой жены, вернувшим себе царский престол («О Пугачеве»). В преданиях выражена и социальная сущность борьбы. Для обездоленных Пугачев — «кормилец», «благодетель», «батюшка» («Пугачев в станице Татищевской»), в то время как для помещицы Салтыковой, погубившей, по документальным сведениям, более ста своих крепостных, он грозен даже посаженный в клетку («Пугач и Салтычиха»).

В дальнейшем повествование о ярких личностях, оставивших след в памяти народной, связано с декабристами и революционерами-демократами, — этими заступниками народными, сибирскими узниками, каторжными. Предания о них, хотя и наполненные некоторыми историческими и географическими реалиями, все же выдержаны преимущественно в традиции бытовой сказки, и прежде всего сказки-анекдота.

Независимо от имеющейся в них доли вымысла, предания с художественной достоверностью отражают сущность событий, восприятие их современниками, оценку, данную потомками. Вот почему можно с полным правом утверждать вслед за поэтом древности:

Таким образом, миф о предке-родоначальнике в предании под воздействием нарастающего исторического сознания народа трансформировался в конкретные сюжеты, которые отражают социально-общественную деятельность человека.

И этот же миф, обращенный другой своей гранью к природе, получил развитие в ином жанре фольклора — в быличке и бывальщине. В этих произведениях запечатлелись языческие верования, некогда присущие древнему человеку. В быличке повествуется о случае, происшедшем с самим рассказчиком. В бывальщине — пересказ того, что было с кем-то другим.

Для нас былички и бывальщины, равно как и псевдобылички, развенчивающие веру в сверхъестественное, не реликт былых заблуждений. Это остросюжетные, высокохудожественные произведения, достигающие совершенства в передаче психологического состояния героев — зачастую через мастерски построенные диалоги, через емкие описания близкой, но остающейся непостижимой природы родного края. Эти краткие повествования о народной жизни подчас воспринимаются как поэмы в миниатюре, как баллады в прозе. Так увидеть жизнь может только народ-художник.

Все стихии природы наделены духами — «хозяевами». Вот леший. Он, хозяин лесных зверей, может даровать охотнику добычу или отнять ее. Леший «водит» человека по лесу, иной раз даже губит его. И он же склоняется доброй нянюшкой над оставленным окрай лесной пожни ребенком («Леший-кум»). Не лишен хозяин лесной стихии и человеческих слабостей: он и картежник, и мимо кабака не пройдет. Расставивши ноги по обоим берегам реки, он пытается «попугать» рыбака — и разражается хохотом от мужицкой шутки, отпущенной не растерявшимся крестьянином («Леший и рыбак»).

Таковы же по своему характеру и «хозяева» других природных стихий: горной, водной, огненной. Некогда их было больше. По мере утраты веры в этих духов исчезали и связанные с ними былички, бывальщины.

А вот домашние «хозяева»: домовой, баенник, ригачник, овинник, гуменник, мельничник… У каждого свои владения, но сходные заботы и печали. Быт крестьянской семьи узнаваем в том таинственном, что происходит в подполе — обиталище домового («Свадьба в подполе»). В домовом, заплетающем лошадям косички, теплится любовь крестьянина к своей «животинке» («Малюхонький старичок»).

По мере развенчания языческих божеств происходит снижение их образов. Некогда почитаемые, но теперь переосмысленные, эти мифологические существа предстают подчас в качестве нечисти, чертей, враждебных человеку («Черти молоденькие»). Рассказ о заонежской крестьянке, что за руку вывела милого мужа из чертова царства, напоминает сюжет классического мифа об Орфее и Эвридике, о его путешествиях в загробный мир.

Наряду с духами-«хозяевами», связанными с природой и домом, в быличках фигурируют перевоплощающиеся персонажи — ведьмы, колдуны, покойники. Навеянные древними, зародившимися в первобытном обществе анимистическими представлениями, согласно которым у каждого живого существа и даже предмета есть душа, способная принимать новую форму или возвращаться в прежнее обличье, эти образы сохранились в быличках до наших дней. Однако не чудеса, а земные человеческие чувства привлекают к ним внимание. Вот быличка «Жена из могилы». Ее с полным правом можно назвать поэмой о любви, побеждающей смерть.

Трепетным девичьим чувством, сродни тому, которое живет в народной лирической песне, пронизаны былички о гадании. И если даже «увиденный» тогда суженый в реальной жизни так и не появится, светлое воспоминание об этом бережно хранится всю жизнь («Букет цветов двенадцати сортов»).

Рядом с демонологическими рассказами, вырастающими, как мы видели, из давних языческих представлений, в фольклорной традиции мирно уживается легенда. Персонажи ее вызваны к жизни христианским вероучением. Это Христос, Богородица, апостолы и пророки, святые и странники. Вместе с тем и в легенде продолжает жизнь все та же быличка, осколок мифологических представлений. Правда, иногда даже в рамках одного произведения традиционный персонаж легенды — обычно Николай-чудотворец — вступает в конфликт с традиционным же персонажем былички (например, лешим), защищая от него жертву проклятия. Но чаще они полностью заменяют друг друга. В быличке «Про Егория Храброго» святой — хозяин зверей, как и леший. А Николай-чудотворец так же хранит порядок на «море-океане», как и водяной на своем заросшем травой лесном озерке. Параскева Пятница в праведном гневе на дремлющую за прялкой бабу не уступит ни «запечельной» Маре, ни домовому.

Правда, легенда в большей степени, чем быличка, касается общественного устройства, социальной справедливости, ее нравственно-этических норм. Суть легенды как фольклорного жанра — в утверждении законов народной традиционной морали. Причем независимо от того, совпадают они с постулатами христианского учения или расходятся с ними.

Ознакомившись с историей и верованиями своего народа, отраженными в фольклоре, мы глубоко и благодарно ощущаем «свою историческую преемственность в потоке чередующихся времен». Возможно, что «из чувства этого и вызревает главный гормон общественного бытия — вера в свое национальное бессмертие».[Леонов Л. М. Раздумья у старого камня// Роман-газета. 1987. № 13. С. 3.]

ИСТОРИЧЕСКАЯ ПРОЗА:

Предания

О заселении и освоении края

И были три брата: один по имени Кий, другой Щек и третий — Хорив, а сестра их была Лыбедь. Сидел Кий на горе, где ныне подъем Боричев, а Щек сидел на горе, которая ныне называется Щековица, а Хорив на третьей горе, которая прозвалась по нему Хоривицей. И построили городок во имя старшего своего брата, и назвали его Киев. Был кругом города лес и бор велик, и ловили там зверей. И были те мужи мудры и смыслены, и назывались они полянами, от них поляне и до сего дня в Киеве.

Есть Цыганская гора между Гавриловским селом и Федотьевским.

Здесь когда-то давным-давно жил один богатый крестьянин. Было у него четверо сыновей: Гаврила, Михаил, Федот, Петр. А уж сыновья-то были у него настоящие богатыри: силушки хоть отбавляй и на лицо удались румянец на щеках, улыбка на устах так и играла завсегда. Жили они дружно в отцовском доме, работали, а вечером все собирались за одним столом. Отец на них налюбоваться не мог. Мать померла давно.

Подросли ребята. Пришло время, помер отец. Тесно стало им в отцовском доме, и решили они искать лучшей доли в родном краю. Стали думать, какой путь выбрать. Один из них и предложил бросать топор с Цыганской горы: куда упадет он, там и остановиться.

Первым бросил топор Гаврила. Пошел искать его, нашел и остановился на этом месте. Здесь он построил дом, основал село и назвал его Гавриловским.

Настал черед бросать топор Михаилу. Бросил он топор в другую сторону, пошел искать его и нашел, тоже начал строиться, и выросло здесь село. Стало оно называться Михайловским.