Последовавший за этим обмен посланиями с Черчиллем носил еще более резкий характер. В своем послании от 24 июня 1943 г. Советское правительство напоминало английскому правительству о всех обещаниях, сделанных союзниками по вопросу о втором фронте в течение 1942-1943 годов, цитируя соответствующие выдержки из посланий английского премьер-министра. «После всего этого Советское Правительство не могло предполагать, что Британское и Американское Правительства изменят принятое в начале этого года решение о вторжении в Западную Европу в этом году, – говорилось в послании Сталина. – Напротив, Советское Правительство имело все основания считать, что это англо-американское решение будет реализовано, что должная подготовка ведется и второй фронт в Западной Европе будет, наконец, открыт в 1943 году.
Поэтому, когда Вы теперь пишете, что «Россия не получила бы помощи, если бы мы бросили сотню тысяч человек через Канал в гибельное наступление», то мне остается напомнить Вам о следующем. Во-первых, о Вашем же собственном меморандуме от июня месяца прошлого года, когда Вы заявляли о подготовке к вторжению не одной сотни тысяч человек, а о количестве англо-американских войск свыше 1 миллиона человек уже в начале операции. Во-вторых, о Вашем февральском послании, в котором говорилось о больших подготовительных мероприятиях к вторжению в Западную Европу в августе – сентябре этого года, чем, очевидно, предусматривалась операция не с одной сотней тысяч человек, а с достаточным количеством войск…
Я уже не распространяюсь о том, – писал в заключение глава Советского правительства, – что это Ваше ответственное решение об отмене предыдущих Ваших решений насчет вторжения в Западную Европу принято Вами и президентом без участия Советского Правительства и без какой-либо попытки пригласить его представителей на совещание в Вашингтоне, хотя Вы не можете не знать, что в войне с Германией роль Советского Союза и его заинтересованность в вопросах второго фронта достаточно велики.
Нечего и говорить, что Советское Правительство не может примириться с подобным игнорированием коренных интересов Советского Союза в войне против общего врага.
Вы пишете мне, что Вы полностью понимаете мое разочарование. Должен Вам заявить, что дело идет здесь не просто о разочаровании Советского Правительства, а о сохранении его доверия к союзникам, подвергаемого тяжелым испытаниям. Нельзя забывать того, что речь идет о сохранении миллионов жизней в оккупированных районах Западной Европы и России и о сокращении колоссальных жертв советских армий, в сравнении с которыми жертвы англо-американских войск составляют небольшую величину»[303].
В результате очередной задержки срока открытия второго фронта в Европе гитлеровцы смогли начать свою третью летнюю кампанию против советских войск без какого-либо существенного раздвоения своих вооруженных сил.
Расширение международных связей СССР. Советско-польские отношения
Победа советских вооруженных сил зимой 1943 года способствовала росту международного авторитета СССР и создала хорошие условия для деятельности советской дипломатии. В этот период были установлены и восстановлены дипломатические отношения СССР с Голландией, Австралией, Кубой, Люксембургом, Канадой, Мексикой, Уругваем, Колумбией и рядом других стран. Были достигнуты соглашения между Советским правительством и правительствами некоторых государств о преобразовании на основе взаимности дипломатических миссий в посольства. Значительно расширились контакты между СССР и другими Объединенными Нациями. Весь демократический мир выражал свое восхищение советскому народу в связи с его героической борьбой против фашизма.
Политика националистического и реакционного эмигрантского польского правительства в отношении Советского государства представляла собой резкий контраст на фоне общей тенденции улучшения и укрепления связей с СССР. Заключив с Советским Союзом ряд союзнических соглашений, польское правительство на деле неоднократно уклонялось от выполнения своих обязательств. Заняв с самого начала непримиримую позицию по вопросу о границе между СССР и Польшей, польские реакционные круги в Лондоне превратили указанный вопрос в краеугольный камень всей своей внешней политики. В самый тяжелый для Советского государства период, когда гитлеровские войска достигли берегов Волги и Красной Армии приходилось прилагать гигантские усилия для того, чтобы сдержать натиск врага, польские войска, сформированные на советской территории при поддержке советской стороны, были выведены в Иран.
Одновременно с указанными действиями польское эмигрантское правительство усилило свою дипломатическую активность в США и Англии. Польские представители ходатайствовали перед Вашингтоном и Лондоном, чтобы было оказано давление на Советское правительство с целью передачи Польше ряда украинских и белорусских земель.
Таким образом, не стремление к дружественному взаимопониманию между двумя соседями, не желание ликвидировать историческую несправедливость, допущенную после первой мировой войны при определении судьбы западных украинцев и белорусов, не добрая воля к развитию истинно союзнических отношений между СССР и Польшей, а единственная цель – во что бы то ни стало сохранить за собой украинские, белорусские, литовские земли – вот что руководило польским правительством в Лондоне. Если к этому добавить многочисленные случаи привлечения к ответственности различных польских должностных лиц в СССР за шпионаж, антисоветскую пропаганду, спекуляцию, станет ясным то ненормальное состояние, в котором находились советско-польские отношения по вине польских эмигрантских кругов.
Казалось бы, что после решительных побед советских вооруженных сил зимой 1942/43 года, когда Красная Армия начала свое победоносное продвижение на запад, с каждым днем приближаясь к границам Польши и неся освобождение ее народу, польское правительство должно было серьезно пересмотреть свою позицию и найти пути к улучшению советско-польских отношений. В действительности произошло нечто противоположное. Весной 1943 года польское правительство в Лондоне немедленно подхватило клеветническую кампанию, начатую фашистской пропагандой и имевшую целью вызвать раскол среди союзников, и всячески подогревало антисоветские страсти. При этом польское правительство даже не сочло нужным обратиться к Советскому правительству с какими-либо вопросами или разъяснениями по поводу измышлений гитлеровских палачей, которые стремились клеветой на СССР замести следы своих собственных злодеяний в районе Смоленска.
Учитывая неизменно враждебную позицию польского правительства к Советскому Союзу, правительство СССР решило порвать с ним дипломатические отношения. 25 апреля 1943 г. польскому послу в Москве была вручена соответствующая советская нота. В этой ноте Советское правительство высказало уверенность в том, что «враждебная кампания против Советского Союза предпринята Польским Правительством для того, чтобы путем использования гитлеровской клеветнической фальшивки произвести нажим на Советское Правительство с целью вырвать у него территориальные уступки за счет интересов Советской Украины, Советской Белоруссии и Советской Литвы». За несколько дней до этого правительство Советского Союза известило Черчилля и Рузвельта о принятом им решении. И первый, и второй, в особенности Черчилль, всячески старались отговорить СССР от разрыва с правительством Сикорского. Черчилль для видимости признавал ошибочность действий польского правительства. Он писал в Москву: «Его (польского правительства. – В.И.) обращение к Международному Красному Кресту было явной ошибкой, хотя я убежден в том, что оно не было сделано в сговоре с немцами». Обещав «навести должную дисциплину в польской прессе в Великобритании», Черчилль просил главу Советского правительства «оставить мысль о каком-либо перерыве отношений»[304].
Черчилль счел возможным даже упрекнуть Советское правительство в том, что своим решением оно якобы нарушило дух англо-советского договора 1942 года, в соответствии с которым оба правительства должны были консультироваться друг с другом по важнейшим международным вопросам. Советское правительство отклонило этот упрек как совершенно необоснованный. В своем ответе в Лондон Советское правительство отмечало, что, сообщая англичанам о своем решении прервать отношения с польским правительством, оно исходило из того, что начатая еще 15 апреля поляками известная антисоветская кампания в печати, усугубленная сперва заявлением польского министерства национальной обороны, а затем заявлением польского правительства 17 апреля, «не встретила чьего-либо противодействия в Лондоне, причем Советское Правительство не было предупреждено о готовящейся антисоветской кампании со стороны поляков, хотя трудно представить, что Британское Правительство не было информировано о проектировавшейся кампании». Советское правительство указывало, что с точки зрения духа англо-советского договора было бы вполне естественно удержать одного из союзников от нанесения удара другому союзнику, особенно когда такой удар оказывал прямую помощь общему врагу. В заключение советского послания говорилось: «Поскольку поляки продолжали все больше раздувать клеветническую антисоветскую кампанию, не встречая противодействия в Лондоне, нельзя было ожидать, что терпение Советского Правительства может быть безграничным»[305].
Позиция СССР была принципиальной и непреклонной Она основывалась на горьком опыте отношений с эмигрантским польским правительством в течение почти двух лет. Последнее так до конца и не поняло, что освобождение Польши и ее возрождение в качестве сильного и независимого государства неразрывно связано с делом всемерного укрепления взаимного доверия и дружбы с Советским Союзом.
В мае 1943 года по просьбе Союза польских патриотов (СПП) в СССР началось формирование первой польской пехотной дивизии имени Тадеуша Костюшко. Верное своему интернациональному долгу, Советское правительство придавало большое значение этому польскому регулярному соединению на советской территории и оказывало ему всяческую помощь. Приближение Красной Армии к границам Польши, боевое содружество советских и польских воинов явились мощным стимулом для нового подъема национально-освободительной борьбы польского народа. В ноябре 1943 года Польская рабочая партия опубликовала декларацию «За что мы боремся?», в которой изложила программу строительства народной Польши.
Глава VI
КРИЗИС ФАШИСТСКОЙ ДИПЛОМАТИИ
Бесплодные потуги итальянской дипломатии
Весной и летом 1943 года фашистский блок переживал тяжелый кризис и стоял перед катастрофой. Этот кризис являлся прежде всего результатом тех сокрушительных ударов, которые были нанесены Красной Армией по германской военной машине и по армиям вассальных стран в ходе зимней кампании 1943 года.
В начале февраля 1943 года правительство фашистской Германии сообщило о разгроме своих 22 дивизий под Сталинградом, в связи с чем в стране был объявлен траур. Все более широкие круги немецкого населения понимали пагубность гитлеровской авантюры. Даже некоторая часть промышленников, банкиров и высших офицеров осознала, что война, развязанная Германией против СССР, ведет ее к неизбежному краху. Многие генералы возлагали на Гитлера всю ответственность за поражение германских войск под Сталинградом и были склонны считать себя в этой связи свободными от присяги, которую они дали фюреру, как верховному командующему, каковым Гитлер самозванно провозгласил себя в конце 1941 года[306].
Страх стали испытывать и гитлеровские главари. «Геринг ясно представляет, – записал в своем дневнике в марте 1943 года Геббельс, – что события на восточном фронте в минувшую зиму серьезно подорвали доверие к нам. Генералы делают все возможное, чтобы обвинить в этих событиях фюрера. Они берут реванш за прошлогоднюю зиму, когда фюрер пытался взвалить вину на них»[307].
Десятки лет германские милитаристы воспитывали в среде населения страны уверенность в непобедимости немецкой армии. Даже поражение в первой мировой войне было истолковано ими как политическое, а не военное. Разгром немцев под Москвой был воспринят в кругах вермахта как грозное предзнаменование возможности серьезных поражений в будущем, но не как военная катастрофа. Проигрыш же Сталинградского сражения нельзя было оправдать никакими стратегическими соображениями; всем было ясно, что речь шла о крупнейшем в истории военном поражении германской армии.
Вскоре после поражения под Сталинградом в Германии была проведена первая тотальная мобилизация. В армию были призваны остатки мужского населения, не занятого на квалифицированной работе или в военной промышленности, с тем чтобы хотя бы частично восполнить огромные потери на советско-германском фронте.
После разгрома немецко-фашистских войск под Сталинградом многие руководящие деятели гитлеровской Германии, предвидя неизбежный крах гитлеровской авантюры, стали искать выход из создавшегося положения в достижении сепаратного соглашения с США и Англией. В их числе были руководители гестапо Гиммлер и Кальтенбруннер, глава немецкой разведки адмирал Канарис и др. По их заданию подведомственная им агентура стала налаживать связь с американской и английской разведками.
Со своей стороны разведка США через своего специального уполномоченного Аллена Даллеса также возобновила контакт с группой немецких монополистов и милитаристов, с которой в предвоенное время были тесно связаны американские монополии. Эта группа, руководителями которой являлись Герделер, Бек и др., длительное время подготавливала в Германии государственный переворот. Заговорщики намеревались устранить Гитлера и, взяв власть в свои руки, добиться заключения выгодного для Германии мира, играя на имеющихся между участниками антигитлеровской коалиции различиях в целях и задачах послевоенного устройства мира. Так, заговорщики планировали впустить в Германию англо-американские войска, одновременно бросив всю немецкую армию на советско-германский фронт для того, чтобы остановить продвижение советских войск на запад. А. Даллес, в свою очередь, настаивал на том, чтобы переворот был совершен как можно быстрее, до ликвидации немецко-фашистской группировки, попавшей в «котел» под Сталинградом. Покушение на Гитлера было намечено сначала на январь, затем на март 1943 года. Однако заговорщикам не удалось осуществить свой план.
Важные политические переговоры велись также в феврале 1943 года между А. Даллесом и князем М. Гогенлоэ, близким к правящим кругам гитлеровской Германии. В ходе этих переговоров были затронуты важные вопросы, касавшиеся Австрии, Чехословакии, Польши, Румынии, Венгрии, и, что особенно важно, вопрос о возможности заключения сепаратного мира с Германией. А. Даллес, по существу, высказался за сохранение за Германией захваченных ею территорий. Он сказал, например, М. Гогенлоэ, что «об отделении Австрии не может быть и речи». Касаясь Польши, Даллес заявил, что «путем расширения Польши в сторону востока и сохранения Румынии и сильной Венгрии следует поддерживать создание санитарного кордона против большевизма и панславизма». Далее в записи переговоров отмечается, что Даллес «более или менее согласен с государственной и промышленной организацией Европы на основе больших пространств, полагая, что Федеративная Великая Германия (подобная США) с примыкающей к ней Дунайской Конфедерацией будет лучшей гарантией порядка и восстановления Центральной и Восточной Европы». Даллес также заявил, что он вполне признает притязания германской промышленности на ведущую роль в Европе[308].
Характерным признаком кризиса фашистского блока являлась все нараставшая изоляция гитлеровской Германии на международной арене. За время войны против Советского Союза Германии не удалось завлечь в возглавляемый ею блок ни одного из новых союзников. Наоборот, в ходе войны заметно ослабевали международные позиции Германии. Об этом, в частности, свидетельствует сокращение ее дипломатических связей. Если, например, в августе 1940 года Германия поддерживала дипломатические отношения более чем с 40 государствами, то к лету 1942 года это число сократилось до 21 государства, причем в числе последних были различные марионеточные режимы, существовавшие в условиях германской оккупации, такие как в Дании, Хорватии, Сербии и т. д.
Победы Красной Армии в зимнюю кампанию 1943 года сказались прежде всего на итало-германских отношениях.
Катастрофическое поражение фашистских войск под Сталинградом окончательно подорвало веру итальянских руководителей в возможность победоносного завершения войны. «Сталинград воспринимается и союзниками (Германии. – В.И.) как перелом в войне, после которого она может закончиться лишь немецким поражением, – пишет западногерманский автор Э. Куби. – Оптимизму Муссолини наносится тяжелый удар, который усугубляется широко распространенными слухами о подготовляемом против него заговоре, к которому причастен и Чиано»[309]. Бывший итальянский посол в Берлине Альфиери прямо заявил, что Сталинградская битва сыграла решающее значение для дальнейшего развития итало-германских отношений и позиции Италии во второй мировой войне[310]. Выход из создавшегося для Италии тупика клика Муссолини видела в сосредоточении в Средиземноморье всех сил фашистской коалиции. Этого, однако, достигнуть при наличии восточного фронта, приковывавшего к себе львиную долю фашистских вооруженных сил, было, разумеется, нельзя. Отсюда вытекала и тактика итальянской дипломатии – заключить сначала сепаратный мир с СССР, перебросить все фашистские войска на средиземноморский театр военных действий и при выгодном соотношении сил сговориться с западными державами о новом переделе мира. Впервые эту мысль Муссолини высказал в беседе с германским послом в Риме Макензеном в начале ноября 1942 года, когда стало очевидным, что битва под Сталинградом приобретала явно невыгодный для фашистских держав оборот. «Я хочу сообщить вам мое личное убеждение, – заявил дуче, – что нам нужно заключить сепаратный мир с Россией как можно быстрее, а также урегулировать французский вопрос, иначе дальнейшее ведение войны станет слишком тяжелым»[311]. К этой же теме Муссолини вернулся во время встречи с Герингом в Риме, когда контрнаступление советских войск под Сталинградом было уже в полном разгаре. В беседе, проходившей с глазу на глаз, Муссолини поведал Герингу свои сомнения. Он считал, что война с СССР должна быть завершена заключением договора. Этот договор должен был путем «территориальной компенсации России» в Центральной Азии «создать оборонительную линию, которая расстроила бы любую вражескую инициативу с наименьшей затратой вооруженных сил оси»[312].
Вопрос о прекращении военных действий на восточном фронте был впервые поставлен итальянцами перед германским правительством во время переговоров Чиано с Гитлером в декабре 1942 года. По поручению Муссолини итальянский министр подробно изложил взгляды дуче относительно прекращения войны против СССР, приведя в качестве образца Брест-Литовский мир. Отдавая отчет в том, что заключение такого мира может встретить трудности, итальянцы предложили «занять такую позицию на русском фронте, которая позволила бы державам оси перебросить большое количество войск с Востока на Запад в кратчайшее время». Они высказались также в пользу того, чтобы привлечь Японию «к политическому решению с Россией». «При этом было бы необходимо, – говорил Чиано, – направить русскую экспансию в Центральную Азию»[313].