Обогревшись, Рустем взял со стола хлеб и прицелился к котлетам, аппетитно шипящим на сковороде. Он отправил, сам того не заметив, три котлеты в рот, пока не почувствовал, что сыт, согрет — и в это время около него раздался крик:
— Куда подевали котлеты? Ах ты, боже мой! Начальство ждет, а что я скажу?
Выскользнув на улицу, Рустем забрался на сеновал чудом сохранившегося дома.
Ночью он видел сон. Война окончилась. Гитлер убежал в темный лес, но его поймали. Поймал Рустем, и все удивились, что кто-то привел Гитлера в деревню, а сам скрылся... Бабушка бы, конечно, разгадала этот сон.
Так, вспоминая подробности сна и еще переживая ночную погоню, Рустем подошел к палатке, куда принимали раненых. Их спускали с машины на носилках. Рустем стоял рядом, вглядываясь в обескровленные лица, точно мог кого-то узнать.
Когда последние носилки вынесли из машины, появился быстрый лейтенант и махнул рукой шоферу:
— Поехали.
Рустем забрался в машину.
Просохшая дорога неслась под колеса. Кругом стоял острый запах молодой травы. Подбрасывало на внезапных ямах. Рустем крепко держался за сиденье, но от резкого толчка все-таки ударился головой о стенку — в ушах зазвенело. Потом он понял, что это звон не от удара — где-то разорвался снаряд. Машина пошла медленнее, петляя. На дороге стало больше воронок...
Говорят: «Кто ищет, тот всегда найдет». Было и голодно, и холодно, и недосыпать приходилось, и ног от усталости не чувствовать — Рустем вышел на передовую линию фронта.
Расад
Это были люди какой-то не виданной доселе отваги. Казалось, они даже забыли о смерти. Точно одно большое сердце, они встали перед врагом. Откатывались танки, остановленные нечеловеческим усилием.
Воевал и Рустем, и в первом же бою шальная пуля задела левую ногу. Рана была легкой, но кровоточила. Прихрамывая, он отбежал к развалинам дома. Его мало беспокоила рана, в конце концов не так уж было больно, а после того, как перевязал ногу платком, и малая боль прошла — не идти же разыскивать санитаров. Мучило другое: в первом бою, не успев даже выстрелить, он был ранен. Если так будет продолжаться, могут и убить. И никто об этом не узнает. Даже домой никто не напишет письмо. Нечаянно потревожив рану, Рустем вскрикнул. Пронзительная боль прошила ногу. Что теперь делать? Надо терпеть. Вот лейтенант, когда ему раздробило руку, не кричал и не стонал, лицом только побелел, в глазах затаил боль. Надо терпеть. Не сидеть же здесь и не ждать манной каши.
Он пробрался к блиндажу. Разведчики готовились к заданию, перед ними лежала карта.
— Эх, если бы их шугнуть с тыла, — сказал один.
— Сейчас туда не проберешься.
— Ночью можно.
— Пробовали, сам знаешь. Прожекторами все высвечивают.
— Нам бы из окопчика кого-нибудь взять за язык.
— Ну да, сидит фриц, язык высунул, тебя ждет...
Тепло в блиндаже, накурено. Около людей всегда тепло, и рана не болит. Подживает. Теперь ясно, что делать. Вот только наступит ночь.
И ночь наступила, чернотой покрыла город, спрятала развалины. Изредка длинная пулеметная очередь разрывала темноту. Рустем шел по самой середине дороги. Немцы вдруг принимались бешено стрелять, точно всполошившись со сна. Рустем пережидал. Прожекторы раскатывали ленты света, обшаривали землю. Ракеты красными, белыми, зелеными звездами падали с неба.
Рассвет застал его на перекрестке дорог. Роса лежала на траве. Розово засвечивалось небо.
Около дерева, постелив на землю плащ, сидел немец. Ему не спалось в окопе. Он просто смотрел перед собой. Губная гармошка лежала рядом на плаще.
Рустем выстрелил. Из нагрудного кармана офицера достал карандаш и записную книжку. Крупно написал: «Я убил. Партизан Расад». Немного подождал — не проснулись ли в окопе. Нет, было тихо. Фашисты спали, уже привыкнув к выстрелам. Рустем в рост подошел к окопу, сказал громко:
— Вы дождались своего! — и выстрелил несколько раз. Что тут поднялось! Немцы били из автоматов в пустоту. Приняв офицера у дерева за партизана, стреляли по нему.
А Рустем, проникнув в самую гущу фашистов, награждал каждого пулей, повторяя:
— Это за дядю Фатыха! Это за дядю Якова! Это за всех!
Так продолжалось несколько дней. Каждое утро в немецких окопах находили короткую записку: «Я убил. Партизан Расад». Это имя стало символом грозного мстителя. И Рустем с удовольствием слышал, как гортанно и гневно выкрикивал какой-то толстый офицер:
— Ферфлюхте Расад!