Кто-то вдруг крикнул:
— Воздух! В рожь!
У обочины остались замаскированные ветками машины. Рустем тоже побежал в рожь. Но небо было пустым. Оставленное солнцем, оно несло большое облако, и никаких самолетов не было. Рустему не терпелось увидеть их — и любопытно, и страшно.
Рядом в ложбинке лежали два солдата. Рустем подполз к ним и прислушался к разговору. Пожилой солдат спокойно смотрел в небо. Он будто и не боялся ничего, а просто прилег отдохнуть и вот задумался — наверно, вспомнил дом.
Второй, молодой и смуглолицый, сняв пилотку, глядел беспокойно — видно и он впервые, как Рустем, ждал самолетов.
— Ну что, увидел?
— Чего?
— Самолет. Не елозь, ложись и жди. Сегодня ночью много идти придется, дай ногам отдых.
— Откуда ты знаешь, что ночью?
— А ты, видать, к войне непривычный. В новинку тебе все.
— В первый раз я...
— Тогда других слушай, пока не обвыкнешь. Ложись. А ночью, я предполагаю, долгонько нам идти... Прилетел, голубчик, закружился, вот тебя сейчас угостят, — проговорил пожилой солдат, с прищуром вглядевшись в облако.
— Слышишь, верещит, фашистская «рама».
И вот показался самолет с крестами на крыльях. Тут же ухнули зенитки.
— Никому не стрелять, — передали по цепи. Но кто-то не выдержал и выстрелил несколько раз подряд.
— Вот дурень! — сказал солдат. — Зенитка бьет, взять не может, а он из винтовки. Герой!
— Пусть стреляет. Случайность может быть.
— Умный ты, гляжу. Обучишься. Ты думаешь, она бомбить пришла, «рама»-то? Вот полетает, полетает, засечет, что надо, и по радио передаст своим бомбардировщикам — мол, на станции стоит эшелон, по дороге шла колонна, укрылась во ржи, один дурак стрелял оттуда. Понял? А те и тут как тут... Вот видал — смывается. Не сбили. Теперь жди гостей. Самое лучшее ночью — темнота. А сейчас придется место менять.
И действительно, раздалась команда:
— Выходи, стройся!
Полк двинулся дальше. Рустему не хотелось расставаться с добродушным, видавшим виды солдатом, и он пристроился с краю колонны, стараясь шагать в ногу.
— Откуда? — спросил солдат.
Рустем вздрогнул и прикрыл глаза ладонью. Неужели глаза увидел и спрашивает. А если ответить? Кажется, что и говорить-то разучился.
— Из Казани я, — опередил Рустема молодой солдат. Рустем опустил голову — очень хотелось ему заговорить, сказать: — «Вот я, я тоже иду с вами, меня только не видно...»
— Татарин, значит, если из Казани?
— Да.
— А я из Сибири. Был когда-нибудь у нас?
— Нет.
— Много потерял. Сибирь, она вот где у меня, — солдат положил руку на грудь. — Считай, половина России-матушки. И татары у нас там есть.
Он словно припоминал что-то и посветлел лицом. Пыль лежала на его погонах.