В доме пахло пельменями.
— С легким паром, отец, — встретила его жена.
— С легким паром, — проговорили и Тамара с Галей.
Когда Кузьма Петрович выпил стакан водки и прикончил тарелку пельменей, он закурил и тихонько запел «Землянку». Это значило, что он вспомнил свою молодость, фронт, погибших друзей… Глаза его стали влажными, ничего не видящими вокруг, они, должно быть, смотрели в прошлое…
И опять, как тогда у колодца, налетело на Галю удивительное ощущение родной земли. Как будто она долго жила в чужой стране и вот вернулась на родину, где все дорого и близко. Галя слышала зов ее и в чистой баньке, и в запахе березового дымка, и в звоне капель, падающих с ведра в колодезную, гулкую глубь, и в задумчивой, печальной песне солдата и тракториста Кузьмы Петровича. Это ощущение счастья и влюбленности все нарастало и нарастало, и Галя боялась вспугнуть его.
Такой она и пришла вечером в клуб.
Она сидела с Тамарой в углу небольшого фойе за столом с газетами и журналами. В открытую дверь видна была библиотека — большая комната, заставленная стеллажами с книгами. За барьерчиком сидела красноволосая от хны Люся Ключникова. Веки ее были окрашены голубой тушью. Люся выдавала книги двум старикам и женщине.
Вокруг бильярда толпились ребята. Громко щелкали костяные шары: Виктор и Шурка сражались не на жизнь, а на смерть. Порой шар вылетал и гремел по полу.
— Не ковыряй сукно! — насмешливо крикнул Виктор сопернику, взял кий и, насвистывая, обошел вокруг стола. Как всегда, посыпались советы:
— Свояка бей!
— От борта, от борта!
— Шар ноги свесил в лузу!
Виктор с треском забил шар, наигранно небрежно, лихо вбил еще два подряд.
— Вот, зверина, что делает! — восхищенно выдохнул Стебель.
Кто-то крикнул:
— На подставках выезжает!
— Не суй нос, а то как дам промеж глаз, так уши и отклеются, — предупредил Виктор.
Тамара шептала Гале на ухо, хвалила Шурку:
— Он так-то будто очень развязный, ты даже можешь подумать, что он нахал! Но ты, Галка, глубоко ошибаешься, если так подумаешь. Это он с первого взгляда такой.
Тамара щурила глаза, откинув голову, смотрела на Шурку.
Приходили принаряженные девчата, присоединялись к Тамаре с Галей. Появился комсомольский секретарь Маша Лесникова. Она кончила десятилетку на два года раньше Гали. После школы Маша пошла работать на свиноферму.
Была она крепкая, коренастая, с тугими, румяными щеками, с решительными, резкими жестами.
— Здорово, механизатор! — сказала она Гале. — Здравствуйте, девчата!
Из библиотеки вышла Люся — высокая, тонкая, в джинсах, с сигаретой между пальцев. Было в ней что-то чуть-чуть несуразное и чуть-чуть нелепое. Может быть, джинсы, не идущие к такому росту? Или красные волосы и синие веки, так не вязавшиеся с сельским бытом?
Она с особым дамским шиком пустила почти до самого потолка тонкую струю табачного дыма и, сбивая пепел, несколько раз ударила по сигарете длинным указательным пальцем с перламутрово-розовым треугольничком ногтя.
— Ты чего, Люся, такая хмурая? — спросила Маша. — Ровно корова пала у тебя.
— Была и я когда-то веселая, да надоело балабонить, как ты, — мрачновато ответила Люся.
— Была у Бобика хата: дождь пошел — она сгорела!
Все вокруг захохотали, а Люся презрительно дернула плечом.
— Бей этого! Этого! Тот не пойдет, а этот полетит в лузу со свистом, — посоветовал Виктор Шурке, а тот злился: