Мама удивленно посмотрела на меня.
— Какой чайник? — спросила она.
— Я поставил, — сказал я.
— А-а… зачем?
— Он уже закипел, наверно, — пробормотал я, не глядя на нее.
Отец снова поднял голову от учебников.
— Г-мм… посмотри, Люда, — сказал он, — может, он в самом деле кипит… чайник-то.
Мама пожала плечами и вышла.
— Ну, выкладывай, — сказал отец. Он отодвинул в сторону учебники и даже зачем-то смахнул какие-то крошки со стола.
— Ты знаешь, как милиционеров зовут? — спросил я.
— Как?
— «Мухоморами».
— А кто зовет? — спросил он и, прищурившись, посмотрел на меня.
— Зовут.
— Нет, кто, кто зовет? — переспросил он настойчиво.
— Ну, разные…
Он встал и вышел из-за стола.
— Нет, не «разные», а дрянь всякая. Вот они-то именно мухоморы и есть. А ты где слышал?
— Да так…
— Так? Паршиво все это, Сенька. Погано. А никуда от этого не денешься. Я тебе не зря про добро с кулаками говорил. Так в чем дело-то?
— Пап, а у тебя револьвер есть? — спросил я.
— Пистолет, — сказал он, — только мы его после дежурства сдаем. А что?
— Ничего. Гвозди бы делать из этих людей, — сказал я почему-то.
— А дальше?
— Крепче бы не было в мире гвоздей.
— Хорошо сочинил.
— Это не я. Поэт один. Тихонов.
— А-а. Ну, все равно хорошо. Есть такие люди. Так что стряслось?
— Ничего не стряслось, — сказал я. Я уже и сам был не рад, зачем этот разговор затеял.
— А зачем ты чайник поставил?