— Это я тебе уже разъяснил.
— А отца искать?
— Ты дикарь или цивилизованный человек? Телефон на что?
— А две копейки?
— Ты, парень, не только хитрец, но и нахал. Иди спать!
— Ага! Не все так-то просто. Вот туалет, например. Как же я, когда там…
— Марш отсюда! — закричал дядя Саша. — Ты мне еще квартирные дрязги разводить будешь! Марш! — Он хлопнул кулаком по столику, на котором лежали газеты и журналы, так, что все они даже подпрыгнули.
Я вежливо сказал ему «спокойной ночи» и добавил что-то насчет того, что у летчиков должны быть железные нервы. Он засмеялся и погрозил мне пальцем.
— А между прочим, — сказал он, — интересно, почему это у тебя от 17.15 до 18.00 сорок пять минут «сгорели голубым огнем»? А?
Ну что ты с ним делать будешь? Уел ведь все-таки.
— Да так, — сказал я. — Так вот… как-то…
Дядя Саша хмыкнул и уткнулся в книгу, а я пошел домой и почти сразу лег. Подумать было над чем, и я стал вспоминать этот день. И, во-первых, вспомнил эти сорок пять минут: от 17.15 до 18.00. А было вот что. После того, как мы расстались с батей, я сразу побежал домой. Бежал, бежал, а на углу Моховой и Белинского растянулся на тротуаре. Какой-то тип подставил мне ногу, и я шлепнулся носом вперед. Правда, удачно шлепнулся — ничего не расквасил. Я сразу вскочил, злой, как черт. Смотрю, стоит здоровенный парень, черный, как цыган, и смеется. И зубы у него, как у нашего Повидлы — белые-белые и мелкие; мне даже показалось, что у него и клыки собачьи есть. Глаза у него маленькие, как бусины, и темные-темные, так что кажется — их вовсе и нет, а есть просто черные дырки вместо глаз. Мне стало почему-то страшновато и сразу расхотелось ругаться. А он посмеялся еще немного и вдруг перестал, и рожа у него стала странная — словно ее перекосило на одну сторону. Он взял меня за плечо, прямо как будто клещами вцепился, и сказал:
— Не торопись, не торопись, Веснушка.
Я даже рот открыл от удивления: такой здоровенный парень, а голосок писклявый, как у крысы. Я сразу перестал его бояться.
— Куда торопишься, Веснушка? — спросил он.
— А тебе какое дело! — сказал я.
— Не груби, не груби старшим, Веснушка, — пропищал он.
— Какая я тебе «веснушка»! — Я начал уже злиться.
— А что? Разве нет? — сказал он и потыкал меня пальцем в щеки. — Еще какая Веснушка! — И он опять засмеялся, а мне опять почему-то стало страшно. Честное слово, у него клыки были…
— Чего тебе надо?! — сказал я. — Ногу еще подставляет… дылда стоеросовая.
Я попробовал вырвать плечо, но он сжал его еще крепче, так, что я чуть не заверещал.
— Не сердись, не сердись, Веснушка, — запищал он, — у меня к тебе дело есть. Ты на Моховой живешь?
— Ну, на Моховой, — сказал я нехотя, — а тебе-то…
— А в каком доме?
— Да тебе-то что? — заорал я.
— Значит, надо, коли спрашиваю, — сказал он.
— Пусти! — сказал я. — Ой! В этом, в этом! — Я ткнул пальцем в сторону своего дома.
— Так, — сказал он, — а из двадцать седьмого кого-нибудь знаешь? Пацанов каких-нибудь?
— Знаю, знаю! Пусти!