Горит ли Париж?: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Некоторые из оккупантов, как лейтенант-танкист на площади Республики, предпочитали покончить с собой, чтобы не попасть в руки жаждущей мести толпы. Другие находили более легкие пути, чтобы избежать такой участи. Рядовой Георг Кильбер переоделся в гражданское и смешался с толпой, чтобы приветствовать освободителей вместе с остальным Парижем. Капитан фон Цигесар-Бейнес, уже проведший два дня в заточении в «Гран пале», надел пижаму и уговорил своего друга сдать себя в американский госпиталь в Нейи, где он мог бы «мирно дожидаться американцев».

Но у большинства не было возможности избежать тяжкой и унизительной процедуры, которой до них на улице Риволи подвергся командовавший ими генерал. Сержанту Рудольфу Рейсу из военной полиции, который пять дней назад объявлял по городу о перемирии, пришли на ум телеги Французской революции, когда грузовик 2-й бронетанковой дивизии вез его к Префектуре полиции сквозь воющую, угрожающую толпу.

На площади Шатле младший капрал Пауль Зейдель стал свидетелем зрелища, показавшегося ему еще более тяжким, чем его собственная участь. Конвоиры специально остановили его, чтобы он не пропустил этой картины. На площади были выстроены около 20 девушек с обритыми головами, голые по пояс, с намалеванными на груди свастиками. На шее у каждой висела надпись: «Я спала с бошами».

Бывало, что не жалели и раненых. Жак д’Этьен, наводчик «Лаффо», очнулся в санитарной машине, увозившей его в госпиталь Сент-Антуан, и обнаружил рядом с собой лежащего без сознания раненого немца. Д’Этьен дотянулся до него и задушил. Затем сорвал с его кителя немецкий «железный крест» и сунул себе в карман. Через несколько минут этот трофей чуть было не стоил ему жизни. В приемном покое госпиталя сестра приколола крест на его одеяло. Валившийся от усталости хирург, решив прооперировать вначале своих соотечественников, шел между рядами носилок, цедя сквозь зубы «бош, бош, бош», если видел раненого немца. Увидев у д’Этьена «железный крест», он вымолвил «бош» и прошел мимо. Француз, уже впадавший в беспамятство, при этих словах попытался приподняться. «Я — бош? — вскрикнул он. — Да вы с ума сошли!»

Но среди тысяч немцев, взятых в плен в этот солнечный день, самая печальная участь ждала офицеров из штаба коменданта Большого Парижа. Для этих людей, символизировавших оплот нацистской тирании, угнетавшей город четыре года, народ Парижа приготовил особую пытку. На всем их пути толпа выла, плевалась, прорывалась через кордоны бойцов ФФИ, чтобы разодрать на них форму, ударить дубинкой, лягнуть в голень.

В середине длинной колонны граф Данкварт фон Арним, несмотря на наброшенную на плечи шинель, чувствовал озноб, глядя на толпу, и вспоминал несколько строк, прочитанных им накануне вечером, о резне, учиненной в Варфоломеевскую ночь. Арним был уверен, что умрет. Отчетливо и ясно представляя свою смерть, он повторял про себя: «Мне придется заплатить за все наши преступления здесь». Чтобы освободиться от этих мыслей, молодой аристократ заставил себя думать о чем-нибудь приятном. Посреди этой визжащей толпы, только что вырвавшей из его рук маленький саквояж, Арним думал о широких просторах своего родового поместья в Бранденбурге, где он еще мальчиком охотился на диких кабанов и оленей.

Его мечты были прерваны появлением орущего человека в голубом берете, прорвавшегося в их ряды. На секунду француз задержался перед Арнимом, выкрикивая что-то и размахивая пистолетом, после чего нацелил его в голову ближайшего немца и выстрелил. Это оказалась голова капитана Отто Кайзера, профессора литературы из Кёльна, который накануне показал Арниму плакат Роля с надписью «Каждому по бошу». Арним побелел и почувствовал подступающую тошноту, заглянув в умоляющие глаза своего умирающего друга. Он задержался, и боец ФФИ прикладом ружья предложил ему двигаться дальше. Арним осторожно перешагнул через тело Кайзера. «Следующая очередь моя», — подумал он.

11

Шарль де Голль, молчаливый и неулыбчивый, спешил на рандеву с историей в открытом черном «отккисе». По мере того как машина преодолевала последние мили, отделявшие его от столицы Франции, де Голлем все больше «овладевала спокойная уверенность». Он возвращался на родину почти по тем же дорогам, по которым уезжал из Парижа 10 июня 1940 года, когда там царили хаос и всеобщий развал. Он возвращался в Париж, когда в городе еще шли бои — без ведома и согласия своих союзников, во французской машине с водителем-французом, — чтобы помочь в кульминационный момент освобождения, которое, как он и желал того, осуществлялось в основном силами французов.

Было почти 4.30, когда маленькая процессия из трех автомашин, возглавляемая броневиком из 2-й бронетанковой, подъехала к Орлеанским воротам, у которых было «черно от разлившегося вокруг моря взволнованных людей». Его изгнание закончилось. Он покинул Францию как малоизвестный бригадный генерал разбитой армии, а вернулся домой героем.

На другом конце авеню Орлеан, отходящей от площади, через которую он въехал в город, за величественным фасадом «Отель де Виль» лидеры парижского восстания готовились приложить свою официальную печать к его триумфальному шествию по столице. Ждать им придется еще долго. Процессия де Голля свернула влево от «Отель де Виль» к другому зданию — штабу 2-й бронетанковой дивизии на вокзале Монпарнас.

Входя в вокзал под приветственные крики толпы, де Голль увидел знакомую фигуру. Это был его сын Филипп, отправлявшийся вместе с немецким майором в Палату депутатов, чтобы заставить сдаться засевших там немцев.

Леклерк ждал генерала на 21-м пути. Он передал генералу копию документа о капитуляции Хольтица. Читая первые строки документа, де Голль вздрогнул, неприятно удивленный. Имя Роля, холодно указал он Леклерку, не имеет никакого отношения к этому документу. Роль, как его подчиненный, не должен был его подписывать. В этом шаге де Голль прежде всего усматривал попытку своих соперников-коммунистов присвоить себе заслугу освобождения Парижа. Он не собирался уступать им титул освободителя.

Подпись Роля под документом о капитуляции только усилила гнев де Г олля. А порожден он был прокламацией, опубликованной в тот день Национальным комитетом сопротивления, в которой провозглашалось освобождение Парижа. В этом документе ни разу не упоминалось имя де Голля или его правительства. Кроме того, Национальный комитет сопротивления присвоил себе право говорить «от имени французского народа». Это право де Голль не намерен был предоставлять комитету, мысленно приговоренному им к забвению. Де Голлю прокламация представлялась как прямой вызов его власти. Он был готов дать столь же прямой ответ.

Выйдя наружу, де Голль стал здороваться с офицерами штаба Леклерка. Когда он приблизился к Ролю — у того были красные глаза, усталое лицо, да и вообще выглядел он странно в своей форме времен гражданской войны в Испании, — де Голль задержался и бросил на молодого бретонца оценивающий взгляд. Затем, как показалось Ролю, будто поразмыслив, он принял протянутую руку и пожал ее. После этого, как отмечал позднее его помощник, де Голль вышел со станции через двери, обозначенные «Багаж — Прибытие», чтобы отправиться в то самое здание, из которого в обстановке всеобщего хаоса выехал вечером 10 июня 1940 года, — Министерство обороны.

Под охраной всего лишь одного броневика его небольшая колонна двинулась по улицам левобережья, почти мимо того дома, в котором он играл еще мальчишкой. На улице Эбле, не доезжая до Дома инвалидов, процессия попала под обстрел. Пока охрана отстреливалась, де Голль вышел из машины и стал наблюдать. Спокойно попыхивая сигаретой, он стоял возле машины — мишень высотой в шесть футов четыре дюйма, гордо бросающая вызов снайперам вермахта. Две пули пробили багажник машины. Генерал не обратил на них внимания. Жофруа де Курселю, уехавшему вместе с ним из Парижа в 1940 году, де Голль насмешливо заметил: «Ну вот, де Кур-сель, по крайней мере мы в лучших условиях, чем те, что были при нашем отъезде».

В министерстве у прибывшей ранее передовой группы едва хватило времени, чтобы собрать несколько оскорбительных для нового хозяина бюстов маршала Петена, когда к воротам подъехала машина де Голля. Медленным, торжественным шагом он поднялся по ступеням и заглянул, отдавая дань ностальгии, в кабинет, который занимал четыре года назад. Затем он прошел в кабинет министра. Там не были тронуты ни столы, ни ковры, ни шторы. Тот же коридорный, пожелавший ему счастливого пути июньским вечером четыре года назад, теперь поздравил его с возвращением. Даже фамилии, аккуратно выведенные на кнопках вызова на старинном телефоне министра, оставались все теми же, какие он видел в 1940 году. «С тех пор, — подумал он, — огромного масштаба события потрясли Вселенную. Наша армия была уничтожена. Франция чуть не исчезла с лица земли». Но, как с иронией заметил де Голль, в министерстве, которое довело неподготовленную и необученную армию до катастрофы 1940 года, «все осталось неизменным».

12

Вооружившись письменными приказами Хольтица, офицеры его штаба отправились организовывать капитуляцию тех опорных пунктов в городе, которые еще продолжали сопротивление. Элегантный полковник Яй получил задание прибыть в крепость в той части Парижа, которую он знал меньше всего, — на площади Республики. Пытаясь сохранять достоинство под все усиливающимся потоком плевков, летящих в его джип, Яй смог найти лишь одно утешение в этом тяжком испытании. Меткость толпы оставляла желать лучшего. Сопровождавший его капитан-парижанин принимал на себя, кажется, не меньшее количество слюны. Дорогу показывал Яй: как холодно объяснил ему француз, он долгое время отсутствовал.

Перед зданием Палаты депутатов американский фотограф рядовой 1-го класса Фил Дрелл из Чикаго присоединился к лейтенанту Филиппу де Голлю, когда француз вел переговоры о капитуляции с парламентером от гарнизона этого опорного пункта численностью в 500 человек. В водовороте толпы переводчик де Голля потерялся, и американец в мокрой от пота рубашке вызвался заменить его. Дрелл обратился к одетому в безукоризненную форму немцу на единственном известном ему иностранном языке, который немец мог понять. На идише.

Один за другим опорные пункты пали, и впервые почти за целую неделю на улицах Парижа затихли отзвуки интенсивной перестрелки. В прохладном полумраке шведского консульства на улице Анжу сидел, развалясь в мягком кресле, смертельно усталый человек. Медленно, ощущая боль во всем теле, Бобби Бендер встал, подошел к своему плащу, висевшему на вешалке консульства, и вынул револьвер. Затем уже во второй раз менее чем за сутки он предложил Лоррену Крюзу, чтобы тот взял его в плен. На этот раз молодой адъютант Шабана согласился.

К концу дня один опорный пункт все еще продолжал сопротивление, тот самый, что открыл огонь первым, — теперь уже обугленный и изуродованный снарядами Люксембургский дворец. Сдерживаемый войсками СС, его защитники за весь день не уступили ни пяди земли. Чтобы заставить гарнизон прекратить сопротивление, Хольтиц направил во дворец своего начальника штаба полковника Фридриха фон Унгера. С ним отправился полковник Жан Крепен, командир артиллерии 2-й бронетанковой дивизии. Желая спрятать Унгера от толпы, Крепен уложил сурового полковника на дно своей полугусеничной машины.

Попав внутрь, Крепен с возмущением созерцал неразбериху и беспорядок в коридорах дворца Марии Медичи. Паркетные полы были завалены касками, гильзами, перевернутыми ящиками из-под патронов. Шторы и фрески были порваны и повреждены. Мертвые и умирающие валялись вместе на персидских коврах. Командовавший дворцом эсэсовец, штандартенфюрер с моноклем в глазу и красующимся на груди «железным крестом», слушал короткие распоряжения Унгера и Крепена. Стоявшая поодаль группа молодых эсэсовских офицеров, разъяренных и непреклонных, грозила убить его, Унгера и Крепена, если он прикажет капитулировать.

Теряя терпение и наливаясь злостью, Крепен понял, что их усилия ни к чему не приведут. Он заявил командиру и стоявшим вокруг эсэсовцам, что дает им один час на размышление. Если они не сдадутся, то «с ними не будут обращаться как с военнопленными». Несколько секунд немцы спорили. Затем штандартенфюрер «красный, как свекла», заорал эсэсовцам, что «от имени фюрера» он приказывает им сдаться. Побледнев, они сорвали свои награды и с криками «хайль Гитлер» вышли.

В течение отведенного им часа эсэсовцы расстреляли все свои боеприпасы. После этого остальная часть гарнизона собралась в заваленном обломками внутреннем дворе. Вместе с ними потянулись к выходу и их пленники.

Словно шахтер, поднимающийся на поверхность после долгих дней под землей, электрик Франсуа Дальби тоже вышел из своей дежурки, чтобы понаблюдать за этим зрелищем. Дальби собирался остаться в здании. В течение следующих двух суток он будет находиться в Сенате, наблюдая за разминированием здания, спасенного в основном благодаря продуманному саботажу с его стороны.

В 7.35, то есть ровно через час после объявления Крепеном ультиматума, ворота огромного дворца распахнулись. Из ворот вышел эсэсовский комендант дворца — в глазу вызывающе поблескивающий монокль, «железный крест» на груди, огромный белый флаг в вытянутых руках, — чтобы сдать последний оплот немцев. Париж был формально и окончательно свободен.

Теперь в мягких лучах заходящего солнца единственным еще раздававшимся звуком войны было периодическое щелканье снайперской винтовки. Орудия оккупантов замолчали, но их молчание далось дорогой ценой. За последние двое суток было взято в плен почти 20 тысяч немцев, 3200 были убиты или ранены. Только в этот день 2-я бронетанковая дивизия потеряла 42 человека убитыми и 77 ранеными. Среди гражданского Населения 127 человек было убито и 714 ранено. Каждая из этих потерь образовывала свой островок печали в волнах счастья, захлестывавших город.

Позади здания Министерства иностранных дел к солдатам роты капитана Шарля д’Оржеи подбежала взволнованная девушка. Это была сестренка рядового 1-го класса Жана Ферраччи. Одна из целого потока записок, которые он рассылал в толпу во время триумфального шествия по городу, нашла ее в ее собственной мясной лавке в пригороде Менильмонтан. Она прибежала слишком поздно. Ее брат был убит за обычным деревом у Дома инвалидов, ствол которого был расщеплен пулеметным огнем. На площади Шатле встревоженная девушка, вызванная веселым телефонным звонком несколько часов назад, шла вдоль ряда почерневших, разбитых танков, оставшихся здесь после штурма «Мёриса». Всем встречным она задавала один и тот же вопрос: «Вы знаете моего жениха Пьера Леля?» Ни у одного из смертельно усталых людей в черных беретах не хватило мужества сказать ей, что Пьер был убит всего лишь два часа назад.

13