Горит ли Париж?: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В пустынном вестибюле «Рица» они встретили лишь одного человека — перепуганного помощника администратора. Он узнал своих почтенных американских посетителей, часто останавливавшихся в этом отеле до войны.

— Как, это вы? Что вы здесь делаете? — выдохнул он.

Они сообщили ему, что прибыли с несколькими друзьями, чтобы ненадолго остановиться здесь. Приходя в себя от изумления, помощник администратора спросил Хемингуэя, может ли отель что-нибудь предложить ему в качестве приветственного жеста. Писатель посмотрел на орду счастливых, нечесанных бойцов ФФИ, уже заполнявших вестибюль отеля.

— Нельзя ли 73 бокальчика сухого мартини? — спросил он.

Все утро Иветта Бовера, ее муж и дочь Элен проталкивались на велосипедах сквозь смеющиеся толпы, пытаясь разыскать полк в черных беретах. Они начали свои поиски от Орлеанских ворот, где впервые увидели входящие в Париж войска, потом добрались до Люксембургского дворца и далее по бульвару Сен-Мишель до «Отель де виль». Теперь, по крайней мере, они знали название полка, который им был нужен. Это был 501-й танковый полк, подразделения которого вели наступление на отель «Мёрис».

Наконец, на площади Шатле Бовера нашли первых солдат в черных беретах. Но никто из них не знал ни Раймона, ни Мориса Бовера. Они посоветовали поискать на острове Сен-Луи, где стояли другие подразделения их полка.

Примерно с час все трое Бовера носились по кривым улочкам маленького острова. Всех встречных они спрашивали, не видели ли те «солдат в черных беретах». Ответ неизменно был отрицательным. Наконец, перед входом в кафе двое бойцов ФФИ, охранявших джип, сообщили несчастному семейству, что во дворе кафе спит какой-то солдат в черном берете.

Первой во двор попала Элен. В углу, на солнышке, свернувшись калачиком, спал солдат. Он был слишком велик для одного из ее братьев, подумала она. Вскоре к ней присоединились мать и отец. Все трое Бовера наклонились и впились глазами в грязного, небритого человека, похрапывавшего у их ног. И тут мадам Бовера протянула руку и тем нежным, ласковым движением, каким будила его в детстве, легонько потрясла плечо спящего солдата. Это был ее сын Морис.

Пробуждаясь, Морис сладко потянулся. Первой, кого он увидел, открыв глаза, была его сестра. «Какая она стала красивая», — подумал он. Девочка со слезами на глазах нагнулась поближе, чтобы лучше рассмотреть этого огромного мужчину, которого она запомнила долговязым подростком. Она заметила металлический отблеск воткнутого в его пояс предмета, который поначалу показался ей знакомым. Это была обойма с патронами к его кольту 45-го калибра.

— О, — воскликнула она тихим от застенчивого восхищения голосом, — ты все еще играешь на губной гармошке?

Скулы капитана Виктора Врейбла «болели от смеха и поцелуев». Тридцатилетний капитан, начальник боепитания 12-го полка, оказался в центре толпы счастливых парижан, облепивших его джип на мосту Согласия. В тот момент, когда Врейбл пытался разобрать английский вежливого пятнадцатилетнего мальчика, из толпы появилась хорошенькая блондинка. «Могу ли я вам помочь?» — спросила она.

Смеющийся капитан ответил, что может, и попросил о свидании. Только если с ней пойдет мама, которая стоит сейчас сзади, ответила девушка. Они обменялись адресами, но, увидев список имен, уже заполнивших его блокнот, Жаклин Малиссине подумала, что она никогда больше не увидит этого смеющегося капитана. Она ошиблась. Он вернется, и через два года мужчина, с которым она обменялась всего лишь несколькими фразами на английском, выученном в школе секретарш, станет ее мужем.

Цита Креббен, хорошенькая секретарша из Мюнхена, услышала лязг гусениц за окнами квартиры по улице Фобур-Сент-Оноре, в которой вместе с ней находились оставшиеся в Париже немки. Чтобы совершить короткий путь в плен, двадцатитрехлетняя Цита с гордостью надела свой самый элегантный наряд — светло-бежевый чесучевый костюм, поверх которого была наброшена пелерина. Принявшие их под свою опеку шведы из консульства Нордлинга отвели Циту и ее соотечественниц вначале в отель «Бристоль». Там после быстрого обыска из их тщательно упакованных чемоданов исчезли запасы шоколада, чулки, столовое серебро, гостиничные простыни и даже несколько дамских револьверов.

Затем через толпу, которая была немногим менее враждебна, чем та, что окружала Хольтица, они проследовали на этот сборный пункт. Из всех проявлений гнева на этом скорбном пути ни одно не резануло Циту более жестоко, чем то, что имело место всего в нескольких кварталах от этой квартиры. Там женщина с искаженным от ненависти лицом плюнула на бежевый костюм, в котором Циту уводили в лагерь для военнопленных. Той женщиной была портниха Циты.

Заслышав танки, Цита приблизилась к окну. Через плечо жандарма в синем кителе она увидела остановившиеся у начала улицы Жан-Мермо пять грязных «шерманов». Наблюдая, как вокруг победителей роятся толпы счастливых людей, Цита сокрушенно подумала, что «войне действительно пришел конец». Ей бросилось в глаза название одного из танков. Оно звучало почти по-немецки, и Цита удивилась, как такое название могло попасть на французский танк. Это был «Хартманне Виллеркопф».

Как и Цита Креббен, Нелли Шабрие также обратила внимание на «Хартманне Виллеркопф». В немом восхищении она разглядывала высокого, темноволосого и грязного молодого офицера, командовавшего танком. Пробраться сквозь толпу своих соседей, окруживших его, было невозможно, и Нелли набросала молодому человеку записку.

«Вы, — писала она, — относитесь как раз к тем французам, которых нам необходимо знать и видеть. Если когда-нибудь вы вновь будете проезжать через Париж, милости просим по адресу: улица Жан-Мермо, дом 20, Елисейские поля 09–82». Отчаянным усилием она передала записку через головы молодому лейтенанту. Пятнадцать месяцев спустя каноник Жан Мюлле, наблюдавший сейчас за ней, освятит брак Нелли Шабрие и лейтенанта Марселя Кристана в церкви Сен-Филипп-дю-Руль, всего в нескольких ярдах от того места, где в День освобождения танк под названием «Хартманне Виллеркопф» сделал краткую остановку на пути к Рейну.

9

В других частях города сражение продолжалось. Немцы, все еще не знавшие о капитуляции Хольтица, оказывали яростное сопротивление 2-й бронетанковой. Каждый час уносил все большие жертвы из числа молодых солдат, несколько часов назад с триумфом вошедших в Париж, и сражавшихся рядом с ними бойцов ФФИ.

Рядовой 1-го класса Леандр Медори, корсиканский крестьянин, которому Париж показался таким огромным, подумал, что дерево, за которым он прятался перед зданием Министерства иностранных дел, было самым маленьким деревом, которое он когда-либо видел. Ведя прицельный огонь, оборонявшиеся в здании немцы пригвоздили Медори и его роту к тем немногим укрытиям, которые им удалось найти. Рядом с Медори, прижавшись спиной к его спине, был рядовой 1-го класса Жан Ферраччи — парень, рассылавший в толпу по дороге в город десятки записок своей сестре. Стоило кому-нибудь из них пошевелиться, и оба тут же слышали, как немецкие пули откалывают кору с укрывавшего их дерева.

В здании Министерства иностранных дел Вилли Вернер услышал, как майор люфтваффе объявил, что отказывается сдаваться. Он был уверен, говорил майор, что «выразил общее мнение». Вилли придерживался другого мнения. Застонав от тупости майора, Вернер уполз в подвал, чтобы напиться и «мирно ожидать окончания войны».

Перед зданием другой солдат 2-й бронетанковой отправился на свою собственную маленькую войну. С кольтом в руке и в залихватски надвинутой на голову красной пилотке спаги капрал Серж Жофруа отправился на поиски каких-нибудь немцев.

Своего первого, трусливо размахивавшего белым носовым платком, он встретил на мосту Согласия. Жофруа согласился следовать за ним, чтобы взять в плен тридцать его товарищей, прятавшихся за стеной по улице Бургонь. На глазах изумленной консьержки, прятавшейся в соседнем подъезде, француз и немец остановились у середины стены, окружавшей сад. Француз нагнулся, сложил вместе ладони и подтолкнул немца наверх. Затем немец наклонился и подтянул Жофруа к себе. Спрыгнув в небольшой сад, немец повел Жофруа к стеклянным дверям, через которые можно было попасть в салон. Внутри был бар и тридцать немцев. Двадцать девять из них подняли руки. Тридцатый подошел к Жофруа со стаканом в одной руке и бутылкой сухого вермута в другой и предложил ему выпить.

На втором этаже Военной школы сержант Бернхард Блахе наблюдал за штурмом своего опорного пункта. Он лежал на матрасе у окна. Рядом тихо постанывал его товарищ на данный, последний день войны — булочник из Мюнхена, которому снарядом оторвало руку. На зеленую лужайку Марсова поля выливался поток «шерманов». Блахе начал считать их. Дойдя до семнадцатого, он бросил это занятие. Черный вихрь от одного из снарядов, разорвавшегося поблизости, сорвал с него каску, и «война вдруг превратилась в ад» для двадцатичетырехлетнего берлинца, прибывшего в Париж с первыми подразделениями вермахта в июне 1940 года.

За Военной школой, в здании Министерства почт, телеграфа и телефона, в котором накануне вечером он услышал звон парижских колоколов, капрал Альфред Холлеш вместе с другими солдатами решил, что настало время сдаваться. Для этого Холлеш нашел оригинальный способ. Он разбил ящик пожарной сигнализации в подвале здания и объявил дежурному, пронзительный голос которого донесся из ящика, что обороняющиеся готовы сдаться.

Перед самим зданием капитан Жорж Годе, командир 4-го дивизиона 12-го кирасирского полка, носившего название «Белые слоны», решил, что настало время прекратить сражение. Подав назад свой «шерман» «Верден», Годе установил его прямо напротив двери. Затем на полной скорости он понесся прямо на замолчавшую 88-миллиметровку немцев. Из своего окна Бернхард Блахе видел атаку Годе и дождь обломков, посыпавшийся после того, как «Верден» прорвался через баррикаду. Блахе был сыт по горло. Он переломил надвое свою винтовку и бросился в подвал.

Через несколько минут Блахе и дюжину других немецких солдат с поднятыми вверх руками согнали в небольшую комнату. Там огромного роста солдат с ручным пулеметом, выкрикивая «Гитлер капут!», начал одного за другим выталкивать их через окно на тротуар. Блахе услыхал раздавшиеся снаружи выстрелы. Побелев от страха, он ждал своей очереди.

Когда его подтолкнули к окну, Блахе увидел снизу распростертые на тротуаре тела полдюжины своих товарищей. Бойцы ФФИ по очереди расстреливали пленных. Прежде чем охранник успел отреагировать, Блахе рванулся влево и выбежал из комнаты. В коридоре он с благодарностью отдался в руки группы солдат 2-й бронетанковой.

10

Когда стрельба на улицах города, заполненных солнечным светом и счастьем, постепенно затихла, оккупанты Парижа начали свой последний, печальный парад по улицам города, которым они правили четыре года. При виде их потных и изнеможденных колонн население Парижа захлестнула ненависть, накапливавшаяся за долгие горькие месяцы оккупации. Парижане били и пинали, проклинали и оплевывали их, а при случае и убивали.