Горит ли Париж?: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Однажды в такой же августовский день самолеты гарманского воздушного флота № 3, который сейчас представлял сидевший рядом с Дитрихом фон Хольтицем румяный майор, заполнили небо Франции, бесконечно курсируя громадной массой через Ла-Манш до Лондона. Но это было четыре года назад, в другое лето. Теперь костяк этого воздушного флота во Франции составляли 150 бомбардировщиков, размещенных в аэропорту Ле Бурже, в семи милях от комнаты в отеле «Мёрис», в которой эти двое беседовали. Вскоре даже этим самолетам придется отправиться на север или подвергнуться риску уничтожения. Но прежде чем удалиться, их новый командующий предлагал украсить еще одним лавровым венком этот флот, на гербе которого уже красовались слова — Роттердам, Лондон и Ковентри.

Генерал-оберст Отто Десслох сменил толстого и нерешительного генерал-фельдмаршала Гуго Шперле на посту командующего воздушным флотом № 3 в полдень 18 августа, имея приказ вернуть самолеты в небо над Западным фронтом. В качестве одного из первых шагов он направил к фон Хольтицу этого майора, чтобы предложить помощь люфтваффе в ликвидации беспорядков в Париже. Первой реакцией фон Хольтица было вновь вернуться к отмененному им рейду на Префектуру полиции. Но у майора было другое предложение. Рейд мог бы быть осуществлен ночью на более обширную территорию. Ему не смогли бы помешать ни зенитный огонь, ни истребители союзников. Это был простой, безопасный, хотя и несколько дикий, способ положить конец восстанию в районе Большого Парижа. Он предлагал сровнять с землей северо-восточный сектор города путем длительной и массированной бомбардировки.

Пухлым пальцем майор очертил на карте фон Хольтица рабочие кварталы Парижа, которые имел в виду. Палец скользнул с вершин Монмартра на восток к мрачным кварталам Пантена, от Бутт-Шомона на север к пустому скотопригонному двору у Виеетских ворот. Он выбрал этот район, поскольку Ле Бурже находился лишь в пяти милях отсюда. С этого аэродрома его самолеты могли бы, сменяя друг друга, доставлять свой смертоносный груз в район проживания 800 тысяч человек. По его оценке, каждый самолет мог бы совершить как минимум 10 вылетов, освободив таким образом подземные склады Ле Бурже, набитые боеприпасами. В противном случае отступающий люфтваффе не смог бы ни вывезти, ни использовать эти запасы.

Майор обещал, что после ночи бомбометания с низкой высоты по четко определенным и незащищенным целям в северо-восточной части Парижа не пробежит «ни кошка, ни собака». Это будет «маленький Гамбург». Это сравнение фон Хольтиц запомнил на всю жизнь. Употребивший его офицер был уроженцем этого ганзейского порта. В «огневом рейде» на город в июле 1943 года он потерял жену и двоих детей.

По плану от Хольтица требовалось лишь вывести своих людей, четко обозначить район огнями, разрушить водопровод, чтобы возникший пожар нельзя было остановить, — если он захочет — за несколько минут до налета предупредить население.

В то утро фон Хольтиц искал средство усмирить население. Жест, который он сделал накануне, освободив Александра Пароди и двух его помощников, не принес ожидаемых результатов. Казалось, вместо того чтобы сдержать восстание, он помог его распространению. По всему городу, как из-под земли, вырастали баррикады. На его столе лежало наиболее неприятное и убедительное из всех полученных им свидетельств силы восстания: список немецких потерь. В воскресенье, когда он якобы заключил с восставшими перемирие, потери составили свыше 75 человек убитыми — больше, чем в субботу, когда восстание только начиналось.

Сейчас его первейший долг — думать о своих солдатах. Предложение майора было «жестоким и кровавым», но, рассуждал фон Хольтиц, «оно бы показало населению, что я могу постоять за себя». Это было самое меньшее, что он мог сделать для своих солдат. Он ответил майору, что отдаст приказание своему штабу подготовить план рейда.

Среди разбросанных телеграмм на полированной поверхности стола времен Людовика XVI лежал лист чистой бумаги. В его левом верхнем углу Председатель Временного правительства Французской Республики распорядился черным шрифтом отпечатать простую шапку: «Генерал де Голль». По мнению сидевшего за столом прямого, подтянутого человека, эти слова в достаточной степени отражали суверенитет Франции. Сидя в одиночестве в кабинете префекта департамента Ренн, генерал де Голль своим аккуратным, с наклоном, почерком выводил на листе последний призыв к генералу Эйзенхауэру.

Всю ночь и все утро подпольные передатчики Жака Шабан-Дельмаса и Александра Пароди забрасывали его срочными просьбами о немедленном вводе войск союзников. Наиболее срочная из радиограмм гласила: «Начатое в субботу и сдерживаемое в течение двух дней перемирием восстание… выйдет из-под контроля к сегодняшнему вечеру. Бои завтра по всему Парижу при трагическом неравновесии сил представляются неизбежными».

Ухудшение ситуации, судя по этим сообщениям, представлялось де Голлю столь серьезным, что нельзя было допустить, чтобы что-то помешало приходу в Париж его собственных и союзнических войск. Он понимал, каждый час промедления давал преимущество его политическим противникам. Хаос и анархия, которые они стремились спровоцировать в ходе восстания, вскоре станут всеобщими. Беспорядок, в условиях которого они надеялись осуществить свои политические замыслы, приобретет угрожающие масштабы. Шарль де Голль считал опасность столь реальной, что, выступая от имени суверенной Франции, пошел на риск, на который не отважились даже его союзники. Оккупация столицы необходима столь срочно, писал он, что должна быть предпринята, «даже если в результате в городе возникнут бои и разрушения».

Для доставки этого письма Эйзенхауэру де Голль выбрал единственного человека во Франции, который, помимо его собственных братьев, имел право обращаться к нему на «ты». Передавая письмо генералу Альфонсу Жуэну, прославленному завоевателю Монте-Кассино, де Голль просил его сообщить Верховному главнокомандующему кое-что на словах. Если эта последняя просьба останется без внимания, он будет вынужден вывести 2-ю Французскую бронетанковую дивизию из подчинения Верховного командования союзников и собственным распоряжением направить ее в Париж.

Когда дверь за Жуэном закрылась, де Голль вынул другой лист бумаги и составил второе письмо, на этот раз Леклерку, командиру 2-й бронетанковой дивизии. Нетерпеливому молодому генералу, первое, тайно отправленное подразделение которого уже незаметно пробиралось мимо шпилей Шартра, де Голль адресовал официальное предупреждение. Его угроза Эйзенхауэру не была пустым звуком. Несмотря на всю тяжесть такого решения и его возможных последствий, де Голль был готов ради Парижа пойти на разрыв с командованием союзников. Он приказал Леклерку быть готовым к тому, что ему придется не подчиняться приказам своих командиров и считать себя в непосредственном распоряжении Французского правительства. Если Эйзенхауэр не намерен посылать Леклерка в Париж, то это сделает де Голль.

Слова, выплескивавшиеся из телефонной трубки, которую прижимал к уху Дитрих фон Хольтиц, звучали с неумолимой ясностью. С особым высокомерием, которое он приберегал для своих генералов, генерал-фельдмаршал Вальтер Модель отчитывал парижского командующего за неспособность поддержать порядок в столице. До него даже дошли слухи, сообщил он Хольтицу, что тот заключал какие-то соглашения с окопавшимися в городе террористами.

Побагровев от стыда и страха, фон Хольтиц отверг эти обвинения. Модель поверил ему, но предупредил о недопустимости «превышать полномочия в отношении Парижа». Модель был раздражен и нетерпелив. Все, чего он хотел от Хольтица, это порядка в Париже. И он рассчитывал, что «для его восстановления фон Хольтиц использует все имеющиеся средства». Фон Хольтиц пообещал ему это, но предупредил фельдмаршала, что, если ситуация выйдет из-под контроля, ему потребуются подкрепления. Модель разразился потоком гневных обвинений. «Обходитесь тем, что у вас есть», — сказал он командующему парижским округом. В конце концов, уступив настойчивым просьбам фон Хольтица, он согласился выделить ему часть 48-й пехотной дивизии, которая перебрасывалась из Нидерландов.

Нетерпение и раздражительность Моделя были понятны. Почти 48 часов фельдмаршал действовал вопреки распоряжениям того, кто ждал от него чудес. Со стороны человека, испытывавшего безмерную личную привязанность к фюреру, такие действия были необъяснимы.

В воскресенье, через несколько часов после того, как он в присутствии Шпейделя решил главное внимание уделить выводу своих войск за Сену, он получил новый приказ, в котором в самой категоричной форме заявлялось, что его главной задачей является оборона парижского плацдарма. Приказ был скреплен личной печатью хозяина рейха. Моделю было приказано «удерживать парижский плацдарм любой ценой» и стоять на нем, «невзирая на разрушения», которые могут возникнуть в городе. Никто лучше Моделя не знал, что «любой ценой» означало для человека, чье имя стояло на телеграмме, борьбу до последнего солдата, такую борьбу, которая ассоциировалась со словами Сталинград, Смоленск и Монте-Кассино.

Этот приказ, первый из подготовленных на вечернем стратегическом совещании у фюрера, поступил в штаб Западного фронта в 11.30 вечера. К этому времени отданные Моделем ранее распоряжения 5-й бронетанковой армии начать подготовку к отходу за Сену уже ушли. Фельдмаршал, по-видимому, решил, что отменять их уже поздно. Приказ застиг танковые части, которые Гитлер распорядился направить в Париж, буквально на полпути.

В некотором смысле в таком же положении оказался и сам Модель. Единственным утешением было то, что его попытка выиграть время на подступах к Парижу сработала. По докладам оперативного отдела, там наблюдались «лишь ограниченные разведывательные действия противника». Может быть, в силу того, что он сам считал позиции своих войск вдоль Сены вполне надежными, может быть, из-за того, что сомневался в стратегической целесообразности уличных боев в Париже, но позднее в тот же день Модель предложил организовать оборону Парижа к северу и востоку от города. На это он получил от Йодля грубый и категорический отказ. В выражениях, не оставлявших Моделю никакого выбора, Йодль заявил, что Париж следует оборонять не с севера или востока, а в самом городе.

Теперь же, завершая сердитый разговор с командующим парижским округом, Модель во второй раз за последние 24 часа не удосужился проинформировать фон Хольтица о том чрезвычайно важном факте, что две танковые дивизии, выделенные ему ставкой, уже продвигались на юг. На прощание он бросил Хольтицу лишь одну резкую фразу: «Восстановите порядок в городе любой ценой».

16

По улицам Парижа, на которых несколькими часами ранее раздавался славный призыв «На баррикады!», теперь эхом прокатился исполненный страдания вопль, вырывавшийся из этих первых ненадежных укреплений: «Танки идут!». Придя в ярость при виде выраставших на мостовых города символов открытого неповиновения, командование вермахта приняло первые меры по восстановлению порядка, которого требовал Модель. Из разбросанных по всему городу мест дислокации танки, добывшие в 1940 году ключи от Парижа, вновь вышли на улицы столицы.

Одному из повстанцев об их прибытии сообщил официально вежливый телефонный звонок. Из Люксембургского дворца, находившегося почти за углом от штаба ФФИ в полицейском комиссариате 5-го района Парижа, офицер СС заявил, что «месье из ФФИ должен убрать баррикады, в противном случае это сделают за него танки». Завороженный правильным французским немца и его сдержанно-вежливым тоном, студент юридического факультета Раймон Сарран на мгновение растерялся. Затем, постаравшись говорить как можно более сухо, он ответил: «Вы здесь больше не распоряжаетесь, полковник».

Танки прибыли через десять минут. К башне каждого было привязано по два француза, одетых в гражданское. Для защиты своих танков от «коктейлей Молотова» эсэсовский командир решил использовать живые щиты. Держа идеальный строй, они начали разрушать баррикады Саррана.

От площади Республики два танка из бараков Принца Евгения палили по бульвару Вальтера отрывистыми очередями. Две женщины, державшие за ручки огромную плетеную корзину для белья, накрытую белой скатертью, бросились в укрытие. Бельевая корзина была доверху наполнена «коктейлями Молотова». Клара Бонте, жена депутата-коммуниста, и ее дочь Маргарита наполнили ее сами. Вместе с другими женщинами из этого квартала они организовали фабрику по изготовлению «коктейлей Молотова» в женском клубе 11-го района Парижа, который располагался по соседству. Мужья ожидали их на площади Республики, чтобы из окон забросать бутылками те самые танки, которые теперь вели огонь по двум женщинам, метавшимся в поисках укрытия.

На другом конце Парижа бойцы ФФИ выставили против немецких танков предназначенную на металлолом замысловатую конструкцию. Когда их довоенного образца танк «Сомуа», захваченный на фабрике в близлежащем Сент-Уане, появился на улице, ликующая толпа украсила его башню трехцветным знаменем. Увы, этот флаг был единственным оружием единственного танка, которым располагало парижское Сопротивление. Снарядов к его пушке не было.

Тот вечер принес первые капли очередного ливня, а вместе с ними фантастический и долгожданный слух. Он поднял дух парижан. В своей квартире на улице Бак драматург Андре Руссен писал: «День, начатый в страхе, завершается надеждой. Кажется, американцы уже в Рамбуйе. Завтра они будут в Париже».

Американцы действительно были в Рамбуйе, всего в 30 милях от Парижа. Однако драматург Андре Руссен несколько завысил их численность. Их было всего трое, и ни у одного не было причин там находиться. Первым был обходительный виргинец по имени Дейвид Брюс, полковник, начальник отдела Франции в Управлении стратегических служб, поимка которого доставила бы немцам неописуемое удовольствие. Вторым был водитель джипа, молчаливый солдат по имени «Красный» Пелки из западной Виргинии. Третьим — военный корреспондент. Верный давней клятве, Эрнст Хемингуэй вел в Париж корреспондентский корпус Соединенных Штатов.

Его первым действием было освобождение бара в отеле «Гран Венёр» — увитой жимолостью гостиницы, которую парижане и их дамы любили посещать по выходным. В баре он разместил ящик с ручными гранатами, карабин, бутылку лучшего коньяка, подаренную благодарным владельцем, и довоенную карту фирмы «Мишлен», на которую уже начал наносить немецкие позиции в этом районе. Бойцы ФФИ, стекавшиеся в отель, называли Хемингуэя «мой капитан». К моменту освобождения Парижа, получив одно из самых головокружительных повышений в военной истории Франции, он станет «моим генералом».

Единственные освободители этого охотничьего заповедника для королей и президентов Франции, опередившие на 48 часов остальные войска союзников, столкнулись с весьма непростой проблемой: вокруг было слишком много немцев. «Стоило только повернуться, — обнаружил Брюс, — как из щелей кто-нибудь вылезал сдаваться». Хемингуэй снимал с них штаны и отправлял на кухню чистить картошку для своего растущего отряда ФФИ.

18