Горит ли Париж?: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Бюлли, — приказал он, — отнеси-ка эту карту патрону. Может быть, он узнает, где мы находимся.

Де Голль надел очки, покосился на карту, затем долго всматривался наружу; потом повернулся, воткнул палец в выступ земли на самом краю Нормандии и объявил: «Мы здесь, чуть восточнее Шербура». Бюлли бросился назад.

Тем временем Мармье установил свои координаты. Они действительно были чуть восточнее Шербура, точно в том месте, которое указал де Голль. Де Мармье уже направлял самолет на посадку на наскоро сделанную полосу для истребителей.

Когда самолет скользнул по вафельной поверхности сборной посадочной полосы, на приборной панели перед Бюлли замигала красная лампочка. Это был предупредительный сигнал из последнего резервного бака «Франции». Он означал, что на борту самолета оставалось горючего ровно на 120 секунд. Вот так, с запасом всего лишь в две минуты, полет Шарля де Голля завершился благополучным возвращением во Францию, а не трагическим концом в водах Английского канала.

Никто не приветствовал его на этой крохотной посадочной полосе в Моперту. Ни фанфар, ни толпы, только грязь и мельчайшая нормандская морось. Его помощник Клод Ги пошел к амбару, превращенному в административное здание аэродрома. Навстречу вышел скучающий унтер-офицер и остановил Ги дулом автомата. «Что вы здесь делаете? — спросил он. — И кто это у вас там на борту?»

— Можете убрать ваш автомат, — ответил Ги. Он объявил, что находящегося на борту самолета человека зовут генерал де Голль.

Де Голль и сопровождавшие его направились в Шербур на дымящем «газожене». В истерзанном портовом городке группа обессиленных и грязных людей смогла найти одно-единственное лезвие для бритья. Де Голлю предоставили честь воспользоваться им первым. Другие члены группы передавали его по старшинству. Затем де Голль попросил сделать две вещи: достать бумагу, чтобы он мог написать речь, и как можно быстрее организовать встречу с Эйзенхауэром.

Через несколько минут в префектуре Шербура генерал Кёниг сообщил де Голлю: «В Париже произошло восстание». Генерал прореагировал редкой для него демонстрацией чувств. Как он, собственно, и ожидал, политические враги швырнули ему перчатку. Жребий брошен. До наступления темноты он обязан будет добиться решения Эйзенхауэра наступать на Париж.

9

На самом нижнем этаже подземной крепости в 210 милях от посадочной полосы, на которую приземлился Шарль де Голль, генерал-лейтенант Ганс Шпейдель, сорока одного года от роду, ожидал возвращения нового главнокомандующего генерал-фельдмаршала Вальтера Моделя. «BII» — такое кодовое название носил новый штаб группы армий «Б», похороненный в заброшенной каменоломне у деревни Марживаль, в нескольких милях от Суассона и в 60 милях к северу от Парижа. Четыре года назад из этого подземного лабиринта коридоров, комнат для совещаний и центров связи Адольф Гитлер собирался сам руководить вторжением в Англию. Теперь в стерильной чистоте освещенных неоном комнат генерал-фельдмаршал Модель был приговорен руководить менее почетным предприятием — отступлением вермахта из Франции. За те 48 часов, что прошли со времени отъезда Моделя в инспекционную поездку по вверенным ему войскам, на столе Шпейделя накопилась гора распоряжений ОКВ. По мнению начальника штаба, эти приказы не оставляли никаких иллюзий в отношении судьбы, уготовленной Гитлером столице Франции. И вряд ли он смог бы сделать что-либо, чтобы предотвратить такой исход. Скомпрометированный участием в заговоре 20 июля, Шпейдель подозревал, что его собственные дни в этом штабе сочтены.

Шпейдель вспоминал, что обычно энергичный фельдмаршал вернулся обессиленным. Он был небрит, осунулся и вдобавок пребывал в ней свойственной для него депрессии. Модель рухнул в кресло. Эта инспекционная поездка, сообщил он Шпейделю, была кошмаром. В худшие переделки он попадал разве только на Восточном фронте. Он был поражен, узнав, что ситуация намного хуже, чем он ожидал. Повсюду его люди были измотаны и деморализованы. Фронт, если его действительно можно назвать фронтом, был развален. Эта поездка продемонстрировала чудотворцу Гитлера, каково на самом деле будет его первое чудо. Моделю придется каким-то образом восстановить порядок на Западном фронте. На каком-то участке этого чрезмерно растянутого и раздробленного фронта Моделю придется начать игру, чтобы получить время для перегруппировки потрепанных сил. Модель сделал свой выбор, невзирая на категорические приказы человека, которому почти слепо подчинялся, невзирая на гору официальных сообщений, которые вручил ему Шпейдель. Он решил разыграть парижскую карту.

К такому решению его подвели два фактора. Во-первых, Хольтиц. С момента начала восстания Хольтиц сознательно и систематически занижал масштабы проблемы в Париже. В утреннем донесении из Большого Парижа, по — лученном в 8.20 в воскресенье, 20 августа, говорилось о «спокойной ночи. Лишь изолированные и незначительные стычки утром». Донесения за субботу также были обнадеживающими. Судя по представленным ему в то утро донесениям, у Моделя не было никаких причин полагать, что в Париже возникли какие-то проблемы, выходящие за рамки нескольких «террористических» акций[21].

Вторым был тщательно обдуманный еженедельный доклад разведки, составленный начальником разведки Западного фронта подполковником И. Г. Штаубвассером. Он был закончен накануне вечером. «Союзники, — заявлялось в докладе, — в составе 53 дивизий[22] готовятся ударить на восток вдоль дороги Кан — Лизьё и к северу и северо-западу от Дрё, чтобы попытаться окружить немецкие войска к западу от Сены ниже Парижа». Одновременно делался прогноз, что они «ударят к востоку от Орлеана, южнее Парижа».

Убедившись таким образом, что непосредственной угрозы Парижу нет, Модель принял решение сосредоточить силы вначале на выводе войск, находящихся под угрозой окружения к западу от нижнего течения Сены. Он перебросит их через Сену, прежде чем союзники смогут захлопнуть ловушку. Затем он начнет работать над «оборонительным поясом», который Гитлер считал первоочередной задачей. Когда прибудут обещанные подкрепления — 26-я и 27-я танковые дивизии СС, — то они и все уцелевшие части 7-й армии могут быть переброшены через город для занятия укрепленных оборонительных позиций на его окраинах. Начальнику оперативного управления группы армий «Б» полковнику Гансу фон Темтгльхофу Модель продиктовал приказы, которые должны были обеспечить выполнение его первых решений, принятых в качестве командующего Западным фронтом. Но он недоучел одну вещь. Он не сообщил коменданту Большого Парижа, что ОКВ выделил ему танковые дивизии. Эта промашка будет иметь роковые последствия.

Когда Модель ушел, Шпейдель остался стоять в задумчивости посреди кабинета. На стенах висели три гравюры, которые он купил четырнадцать лет назад, будучи студентом Сорбонны. На протяжении всех этих лет они следовали за ним повсюду, даже в эту подземную крепость. На этих гравюрах XVIII века были изображены Тюильри, Версаль и Нотр-Дам. На мгновение Шпейделю пришла мысль, что они тоже могут быть разрушены в той безумной катастрофе, к которой привел Европу Гитлер.

Резиденция Дитриха фон Хольтица в отеле «Мёрис» не была украшена гравюрами. Позади стола, напротив карты Парижа, граф фон Арним повесил огромную карту Нормандского фронта. По ней фон Хольтиц мог проследить тот же двойной прорыв войск союзников вокруг Парижа, который был столь очевиден для шефа разведки Моделя, находившегося в 60 милях отсюда. Он предвидел это. В тот день он полагал, что союзники перейдут в наступление не ранее начала сентября. Когда это наступление начнется, фон Хольтиц будет оборонять Париж. Маленький толстенький пруссак теперь понимал, что эта задача будет не из легких. Но он собирался справиться с ней; его миссия в Париже по-прежнему определялась словами фон Клюге, произнесенными вскоре после его прибытия: «Париж должен быть защищен, и защищать его будете вы».

Мрачные размышления пруссака прервал требовательный звонок телефона. Это был телефон, который через расположенный наверху коммутатор Брессендорфа связывал его непосредственно с ОКВ и Берлином. Генерал-оберст Йодль звонил ему уже в третий раз. Резкие нотки в его голосе подсказывали фон Хольтицу, что начальник штаба фюрера был крайне возмущен.

Фюрер, сказал он, требует от Хольтица личных объяснений, почему ОКВ не получил ни единого доклада о взрывных работах, которые ему было приказано осуществить в районе Парижа. Фон Хольтица обеспокоил и смутил этот вопрос. Четыре специалиста, присланные Берлином, уже закончили работу сегодня утром. В кабинете у него лежали результаты их работы — скрупулезно составленные планы уничтожения свыше двухсот промышленных предприятий, включая — что немало позабавило Хольтица — две велосипедные фабрики. Вскоре эти люди вернутся в Берлин. Он уже не мог более объяснять невыполнение приказа о взрывных работах ссылкой на то, что их предварительная работа еще не завершена. Застигнутый врасплох нетерпеливым собеседником на другом конце провода, Хольтиц вынужден был дать объяснение — единственное, которое у него было и о котором он сразу же пожалел. Он не мог начать взрывные работы, сообщил он Йодлю, потому что его люди заняты подавлением вспышек «терроризма» по всей столице.

Йодль, вспоминал позднее Хольтиц, был потрясен известием. В состоянии шока Йодль долго молчал. Он только что вышел с первого в тот день совещания у Гитлера. Стенограммы распоряжений Гитлера еще были в его блокноте. Тот опять подчеркнул, что «огромную важность следует придавать обороне Парижа и, следовательно, должны быть приняты все меры к его обороне». Фюрер, сказал Йодль фон Хольтицу, придет в ярость, когда узнает, что в Париже волнения. Он предупредил коменданта Парижа, что тот должен принять все возможные меры для восстановления в городе порядка.

Затем, тщательно подбирая слова, произнося их сухим, размеренным тоном, чтобы донести до фон Хольтица весь смысл сказанного, Йодль объявил: «Что бы ни случилось, фюрер рассчитывает, что вы осуществите максимально возможные разрушения во вверенном вам районе».

Прислушиваясь к мягкому шороху нормандского дождя, Верховный главнокомандующий вышагивал по деревянному полу картографического тента в своем передовом штабе «Шеллбёрст» в Гранвиле, что раскинулся у основания полуострова Котантен. Дуайт Эйзенхауэр терпеливо и сосредоточенно ждал посетителя. Он был уверен, что точно знает, чего хотел Шарль де Голль в тот дождливый августовский день — Парижа. И решил, что пока не отдаст ему этот город.

Как и де Голль, Эйзенхауэр несколькими часами ранее узнал о разгоравшемся в городе сражении. Когда ему стало известно об этом, он пришел в ярость. По его мнению, восстание в Париже создавало «как раз такую ситуацию, которой я избегал, ситуацию, которая была вне нашего контроля и могла заставить нас изменить планы прежде, чем мы будем к этому готовы». Эйзенхауэр не сомневался, что де Голль собирался прибыть в «Шеллбёрст», чтобы заставить его изменить эти планы. Он противился такому давлению, видя в этом еще один пример раздражающей привычки де Голля «пытаться заставить нас изменить планы, чтобы удовлетворить свои политические нужды». Для американского генерала, возглавлявшего армии союзников, «политические аспекты были вторичными». У него была лишь одна забота — сражаться с немцами. И он не позволит, чтобы что-то, даже Париж, задержало его. Услышав приближающиеся шаги, он вновь поклялся «не брать обязательств в отношении Парижа».

Непреклонный и мрачный, Шарль де Голль шагал по мокрой траве, ведущей к тенту Верховного главнокомандующего. Сегодня утром он прибыл домой — в самолете почти без горючего, на почти пустую взлетную полосу, которую обслуживал безразличный ко всему служака, — чтобы повести за собой страну. Это была страна, в которой миллионы знали его голос, но не видели его лица. Для этих миллионов он был призраком, идеалом. Теперь он должен будет предстать перед ними во плоти и крови, чтобы осуществить идеал, который отныне должен стать политической реальностью. Для него политические аспекты Парижа были превыше всего. Учитывая, что коммунисты уже сделали заявку на власть, город был для де Голля личным и национальным императивом. Входя в палатку Верховного главнокомандующего, де Голль не меньше Эйзенхауэра был настроен решительно настоять на своем.

Полковник Лионель де Мармье из кабины «Франции» наблюдал за тремя людьми, медленно шагавшими к самолету по доходившей до щиколоток траве. На два шага впереди со сцепленными за спиной руками в одиночестве шел де Голль. Голова его была слегка наклонена, плечи опущены. В этот момент он показался своему пилоту «более меланхоличным, более отчужденным», чем когда бы то ни было. Вся тяжесть Вселенной, подумалось Мармье, давила на широкие плечи де Голля.

Шарль де Голль проиграл: Эйзенхауэр не согласился изменить свои планы и немедленно двинуться на Париж.

Встретившись, они сразу перешли к делу. Двигаясь от карты к карте, тыкая в них указкой с резиновым наконечником, Эйзенхауэр объяснил де Голлю, «к чему мы стремились и каковы были наши планы». Эйзенхауэр набросал на картах детали планировавшегося двойного охвата французской столицы, как он был изложен в оперативном исследовании по развитию операции «Нептун». В окончательной редакции этот документ попал на его стол лишь 48 часов назад, то есть за сутки до того, как над зданием Префектуры полиции взметнулся трехцветный флаг. Поскольку ситуация на фронте менялась быстро, Верховный главнокомандующий не установил сроков освобождения Парижа. Но для генерала де Голля информация на картах Эйзенхауэра не представляла загадки. Графики Эйзенхауэра его не касались.

Де Голль, вспоминал позднее Эйзенхауэр, «сразу же попросил нас пересмотреть позицию по Парижу. Он без обиняков заявил, что существует серьезная угроза городу со стороны коммунистов».

Он предупредил Верховного главнокомандующего, что если тот промедлит, то рискует столкнуться с «катастрофической политической ситуацией в городе, которая может даже отрицательно сказаться на военных усилиях союзников».

Несмотря на глубокое уважение к суждениям де Голля, Эйзенхауэр отказался изменить свои планы. Де Голль подозревал, что его колебания имели политическую подо‘ плеку. Верховный главнокомандующий будет позднее настаивать на том, что причины были «чисто военными». Эйзенхауэр считал, что было «слишком рано». Он по-прежнему был обеспокоен тем, что «мы могли бы ввязаться там в чертовски тяжелый бой».

Перед ссутулившимся, озабоченным человеком, шагавшим к самолету Мармье, ответ Эйзенхауэра ставил жестокую дилемму. Де Голлю приходилось принимать ужасное решение. Несколькими минутами ранее он намекнул стоявшему напротив хмурому американцу, каким оно может быть. Подчеркнуто корректный де Голль заявил Эйзенхауэру, что освобождение Парижа является столь первостепенной задачей для Франции, что, если у него не будет другого выхода, он готов вывести 2-ю Французскую бронетанковую дивизию из подчинения командованию союзников и направить ее в Париж своей властью. Париж для де Голля имел столь решающее значение, что он был готов ради этого разорвать четырехлетние союзнические связи.

[21] Двадцать лет спустя в Баден-Бадене Хольтиц объяснил, почему он преднамеренно приуменьшал масштабы столкновений в Париже в докладах своему командующему. Как и большинство немецких генералов, он опасался быстрой и безжалостной реакции Моделя. Он не хотел привлекать внимание к себе и Парижу.

[22] Немецкие офицеры постоянно преувеличивали противостоящие им силы союзников. В действительности на тот день в Нормандии было лишь 39 дивизий союзников.