Александр I и тайна Федора Козьмича: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Несмотря на выраженное здесь намерение, она не сопровождала тела императора в Петербург, а осталась в Таганроге еще четыре месяца. Между тем, как утверждает исследователь легенды об Александре I, «ее здоровье было вполне удовлетворительно», так что «она всем распоряжалась, ездила на панихиды» и пр., а потому считает «дальнейшую судьбу самой вдовы Александра настолько загадочной», что она якобы заслуживает особого исследования. В этих словах, очевидно, заключен намек на вышеупомянутую легенду об Елизавете Алексеевне.

Предание это сводилось к следующему.

В городе Белеве одна помещица получила уведомление, что государыня Елизавета Алексеевна, проезжая через Белев, имеет намерение остановиться в ее доме. В назначенный день в 10 часов вечера царская карета остановилась у подъезда, и хозяйка встретила императрицу. Когда Елизавета Алексеевна вошла в зал, то «закрыла руками глаза» и сказала: «Свету слишком много… уменьшить». Тотчас погасили большинство свечей, оставив гореть только две. Затем, утомленная дорогой, Елизавета Алексеевна пожелала остаться одна. Хозяйка удалилась в другую половину дома и, не раздеваясь, прилегла на диван, но в 12 часов ночи была разбужена придворным чиновником, сообщившим: «Государыня скончалась». Усопшая императрица была уже переодета и положена на стол. Подойдя поцеловать руку умершей и вглядевшись в черты ее лица, хозяйка увидела, что она встречала не ту, которая оказалась покойницей… На другой день, в 10 часов утра, тело государыни увезли из Белева. «Спустя несколько времени после похорон Елизаветы Алексеевны, к томскому протоиерею Донецкому — по его словам — вечером приходит странница и просит переночевать. Входит она с котомкою на плечах. С первого взгляда хозяева заметили, что эта странница не из простого рода. Ее речь и манеры обличали в ней высокообразованную особу из высшего общества. Когда ей указали особую комнату, то она в присутствии хозяйки переоделась в другое платье, причем хозяйка не могла не подивиться, что у этой странницы белье, платки, полотенца и другие вещи были изящны и сложены в сумочке аккуратно и умело. Когда она стала пить чай, то высказала, что она давно не пила хорошего чаю. Во время чая она рассказывала много подробностей о придворной жизни и обнаружила свое высокое образование… Невольно после ее разговоров привелось спросить ее, кто она такая и что ее заставило странствовать. «Кто я такая, сказать не могу, а что я странствую, то на это Божья воля», — отвечала странница. Кто такая была эта странница, осталось загадкой, а только она своим видом, манерами и рассказами поселила к себе высокое уважение и даже любовь. Тогда же у некоторых явилось предположение, что это была императрица Елизавета Алексеевна, супруга императора Александра I».

Минуя наивные несообразности этого рассказа, очевидные каждому, следует заметить, что в подтверждение его обыкновенно приводится рассказ о таинственной монахине Вере Молчальнице, действительно в 1840–1860 годах жившей или подвизавшейся в Сырковом монастыре Новгородской губернии. Своего происхождения Молчальница не открыла. На вопрос о том, кто она, ответила: «Я — прах земли, но родители мои были так богаты, что я горстью выносила для раздачи бедным, а крещена я на Белых горах». Все ее приемы, ее внешность, изысканность, по словам очевидцев, свидетельствовали о принадлежности ее к аристократическому кругу. В тайну ее происхождения, видимо, была посвящена графиня Анна Орлова-Чесменская, «духовная дочь» архимандрита Фотия, принимавшая живое участие в таинственной монахине.

Вера Молчальница похоронена рядом с могилой игуменьи Александры (Шубиной), бывшей восприемницы императрицы Елизаветы Алексеевны, что, конечно, дало лишний повод для отождествления Молчальницы с Елизаветой Алексеевной. На надгробном памятнике Молчальницы сделана надпись: «Здесь погребено тело возлюбившей Господа всею крепостью души своея и Ему Единому известной рабы Божией Веры, скончавшейся в 1861 году мая 6-го дня, в 6 час. вечера, жившей в сей обители более 20 лет в затворе и строгом молчании, молитву, кроткость, смирение, истинную любовь ко Господу и сострадание к ближним сохранившей до гроба и мирно предавшей дух свой Господу».

Не было недостатка в рассказах о том, что будто бы после смерти монахини Веры в ее келье был найден вышитый вензель, представлявший сочетание букв Е и А; что обнаружилось необыкновенное сходство между кельей Веры и Федора Козьмича и т. д. Подобные указания должны были намекать на тождество Веры Молчальницы и Елизаветы Алексеевны.

Однако происхождение таинственной Веры Молчальницы может быть совершенно точно выяснено, благодаря семейной хронике, написанной Николаем Сергеевичем Маевским.

Его дедом по матери был видный екатерининский вельможа Александр Дмитриевич Буткевич. Он был во втором браке женат на красавице Анне Ивановне фон Моллер. Касаясь биографии деда, Н. Маевский очень живо рассказывает и историю «удаления от мира» Веры Молчальницы. Упомянув о втором браке своего деда, он продолжает:

«Говорят, на эту парочку молодых весь тогдашний Петербург любовался. У них родилось трое детей: сын Алексей и две дочери — Софья и Вера. Но непродолжительно было их счастье: взаимная ревность погубила его. Что было в действительности — сказать трудно; говорили мне те, которые слышали это от моего деда, будто он застал в спальне жены своей одного из своих товарищей (весьма впоследствии известного генерала, но кого именно, не упомню, а потому и называть не смею) и выкинул его за окошко. Но некоторые старые слуги наши, до смерти благоговейно преданные Анне Ивановне, уверяли меня, что это — гнуснейшая клевета, что ни прежде, ни после она до самой смерти не оскверняла брачного ложа, а если позволила себе кокетство, то потому, что, до глубины души оскорбленная в своей любви и женском достоинстве охлаждением и явной изменою мужа, она кокетством и ревностью надеялась возвратить себе любовь его. Как бы то ни было, но только супруги расстались навеки, и, не ограничиваясь этим, дед мой отрекся и от обеих дочерей, признавая своим только сына. Положение Анны Ивановны с тремя детьми и без всяких средств к жизни было поистине ужасное; своего у нее ничего не было, а дед мой о ней и дочерях и слышать не хотел. На их счастье вскоре вступил на престол император Павел, который по просьбе теток Анны Ивановны пожаловал ей маленькое имение в Лужском уезде…

У нее росли не две барышни, а два земных ангела, две сироты живых родителей, неизвестно за что отверженные отцом и всем миром. С детства не знавшие ничего, кроме позора и горести, приобщенные к страданиям нежно любимой матери, они жили не для себя, а для других, и если не могли дать этим другим счастья, то довольствовались и тем, что облегчали их страдания. Смерть Алексея (сына) прекратила все отношения деда к его второй жене; о дочерях же своих от нее он, как я уже сказал, не хотел и слышать. Несколько лет спустя, почувствовав приближение смерти, Анна Ивановна через посредство знакомых стала умолять деда моего посетить ее на смертном одре и выслушать ее посмертные признания. Она клялась в своей невинности и поручала ему детей своих; но дед остался неумолим и не согласился даже присутствовать на ее погребении. По ее кончине он взял себе пожалованное ей императором Павлом имение; дочери его остались без крова и куска хлеба, но безропотно и беспрекословно подчинились родительской воле.

Не знаю, где провела Софья Александровна первые годы своего горького сиротства, но впоследствии она жила в Троицко-Сергиевской лавре у старшей сестры своей Татищевой и там же скончалась. Младшая сестра Вера Александровна, похоронив мать и ожидая изгнания из дома, сама из него скрылась неизвестно куда».

Автор «Воспоминаний» был ребенком лет семи-восьми, когда впервые услыхал о монахине Вере от своей матери Любови Александровны, дочери А. Д. Буткевича от третьего брака.

«В одно из воскресений, — пишет он, — тетка или ее муж — не помню, рассказывали, что полиция донесла губернатору, что в лесу в Валдайском уезде, в совершенно уединенной келье, вдали от всякого жилья проживает какая-то странница. Когда вошли к ней и потребовали ее документы, она бросила в топившуюся печь целую связку бумаг; на расспросы она отказалась отвечать, но написала, что зовут ее Верою Александровною и что говорить она не может потому, что наложила на себя обет молчания. Ее доставили поэтому в Новгород и, полагая, что имеют дело с сумасшедшею, подвергли освидетельствованию в Губернском правлении; там на вопрос губернатора, кто она, она четким полууставом и славянскими буквами написала: «Я прах, я червь, ничто, земля, пред Богом же — что ты, то я». Не добившись ничего, ее для испытания отдали в Колмовский дом умалишенных; там она рисовала священные картинки, писала своим четким, красивым полууставом молитвы и разные изречения из священных книг. В Колмове, как и в губернском правлении, никто не слыхал ее голоса.

Я был так занят беседой с моими маленькими двоюродными братьями и сестрой, что не обращал ни малейшего внимания на разговоры старших, которых еще не понимал; не обратил бы я внимания и на этот рассказ, если бы мать моя не изменилась вдруг в лице так, что это стало заметно и мне. Помню, тотчас после обеда она увлекла свою сестру в отдельную комнату, и между ними произошел какой-то очень оживленный разговор, потому что обе они вышли очень расстроенные и взволнованные, помню, как при прощании мать о чем-то умоляла тетку, а та успокаивала ее своими обещаниями. На другой день утром или в тот же самый вечер — не помню, мать позвала меня к себе и, поставив перед образом, торжественно объявила, что желает открыть мне великую семейную тайну. «Помнишь ли ты, Николаша, — спросила она, — что тетенька вчера рассказывала о той страннице, которую нашли в келье в лесу?» По моей глупой физиономии видно было, что я ничего не понимаю и не помню. Она повторила мне рассказ и, убедясь, что я его понял, сказала: «Помни, Николай, помни это, как завет мой, и не забывай во всю жизнь твою: эта странница — твоя родная тетка, а моя сестра Вера Александровна». С этих пор, забывая мой возраст, мать сделала меня поверенным всех тайн своей внутренней и духовной жизни, как мало я ни был способен понимать их.

Тетка моя сдержала свое слово: Вера Александровна была переведена в Новгородский женский Сырков монастырь. Никакие убеждения не могли заставить ее произнести хотя бы одно слово; на все просьбы она писала: «Молчание есть вечное Христу предстояние». Столь же безуспешны были и попытки уговорить ее постричься. Единственною уступкою было то, что она, нося постоянное белое платье и белый трехэтажный чепец, какой носила моя прабабушка, изменила цвет своего одеяния на черный, не изменив покроя: те же старомодные капот и чепчик, только черные, носила она до своей смерти. В церкви она стояла всегда на клиросе и пела, но так тихо, что голос ее могли расслышать только рядом стоявшие с нею монахини, но и тем ни разу не пришлось расслышать ни одного слова. Взятая под особое покровительство графини А. А. Орловой, Вера Александровна не нуждалась ни в чем, имела свою келью и послушницу, которая ей прислуживала. Впоследствии слух об ее подвижничестве сделал ее предметом особого почитания как в самом монастыре, так и за его стенами; к ней приходили толпы богомольцев, прося ее благословения; одних она наделяла сухариками, которые сама сушила из монастырского хлеба, другим, особенно излюбленным, давала собственноручные записочки с изречениями из Священного Писания.

Мать моя, сделавшаяся по образу жизни совершенной монахиней, скончалась в 1852 г. 19 ноября. Тихо и спокойно шла между тем жизнь Веры Александровны и только однажды была прервана болезнью — горячкою; в бреду она говорила, рассказывала про свое детство на берегу Полы, про богатство своего деда. Прошла болезнь, и уста Молчальницы снова закрылись и — уже навеки. Но она не чуждалась общества монастырских сестер, которые окружали ее любовью и всевозможными попечениями…

С жизнью этой замечательной женщины не прекратилось почитание: многочисленные богомольцы посещают ее могилу до сих пор и служат над нею панихиды. Многие ее почитатели имеют у себя портрет ее, снятый уже после смерти. Когда и я, при обязательном посредстве матери Лидии, игуменьи Новгородского Звериного монастыря, получил копию этого портрета, то был поражен: в полумонашеском оригинальном одеянии в гробу лежит как бы моя мать».

Таким образом, загадочная монахиня, жившая в Сырковом монастыре, была Вера Александровна Буткевич, действительно принадлежавшая к богатой аристократической семье. Любопытно, что представителям этого рода вообще была свойственна склонность к религиозному мистицизму, многие из них кончали свои дни в монастыре или лавре. Прадед Веры Александровны М. И. Буткевич, «полковник петровских дружин», скончался схимником в Киево-Печерской лавре и с той поры «как будто наложил какую-то печать религиозности на все свое потомство».

С раскрытием «тайны» происхождения Веры Молчальницы падает, конечно, всякая возможность отождествления с нею Елизаветы Алексеевны, а следовательно, и почва для легенды.

Приложения

Записки императрицы Елизаветы Алексеевны

Он вернулся из своего путешествия в Крым в четверг, 5 ноября, около семи часов вечера. Так как он, против обыкновения, запоздал прийти ко мне, мне пришла мысль, что он мог приехать больной. Я почувствовала смутную тоску и грусть и, увидя плошки, которые иллюминовали улицу так же, как при его возвращении из Черкасска, я сказала себе с грустью: «Он наверно уедет отсюда еще раз, но не вернется больше».

Когда он вошел, моим первым вопросом было: «Здоровы ли вы?» Он сказал, что нездоров, что у него уже второй день лихорадка и он думает, что схватил крымскую лихорадку. Я его усадила; у него был жар. Он мне сказал, что полковник Соломко и лакей Евстафеев заражены ею тоже. Он приписывал причину своей болезни кислому сиропу из барбариса, который он пил в Бахчисарае, когда у него была сильная жажда. Он думал, что этот напиток причинил ему понос, который его так ослабил, что он стал более восприимчив к лихорадке. Он говорил, что после первого приступа не предупредил Виллие и что он послал за ним только после второго. Тот дал ему пунш, и в течение дня озноба не было. Он велел принести себе чаю с лимоном, и, когда доложили о Виллие, он пригласил его войти, чтобы сказать ему, что он себя чувствует довольно хорошо и что его не знобит, но у него жар. Я без труда уговорила его идти раньше спать, хотя он более получаса рассказывал о своем путешествии. Уходя и пожелав мне доброго вечера, он прибавил: «Я очень рад, что видел вас». Получив известие о смерти короля Баварии, он мне писал, что его беспокоит, какое действие произвело оно на меня, и что он не успокоится, пока меня не увидит.

В пятницу 6-го, утром, он велел мне сказать, что он хорошо провел ночь. Он пришел ко мне около 11 час; он был желт, имел дурной вид и казался больным. Он сел, я ему показала письма, которые он хотел видеть накануне; мы разговаривали о том, что произошло во время его отсутствия. Когда он от меня уходил, я его спросила, может ли он со мной обедать и не стеснит ли это его. «Это для меня очень удобно», — отвечал он. Когда он пришел к обеду, я нашла его вид еще хуже, чем утром. Он мне сказал, что просит позволения встать из-за стола тотчас же, как кончит свой скудный обед, потому что у себя он закутывается в шубу. Ему подали суп с крупой; он его съел и сказал: «У меня более аппетита, чем я думал», затем подали лимонное желе, которое он только попробовал и сказал метрдотелю, что он делает желе слишком сладким. Он встал из-за стола. Около 4 часов прислал за мной; я его нашла на диване; он мне сказал, что, войдя к себе, он лег и заснул, затем он хотел работать, но так утомился, что встал из-за стола и хотел отдохнуть и попросил меня взять мою книгу. Так он оставался некоторое время молча, но не спал. Мы вспомнили, что мы накануне годовщины наводнения, и высказали надежду, что этот год в отношении наводнения кончится счастливее. Между тем чувства какой-то точки и несчастия давили меня. Он велел принести огня раньше, видя, что мне трудно читать. В 5 часов Федоров доложил о Виллие. Он едва услыхал, так как его слух стал особенно туг. Он заметил это сам, но приписал это лихорадке и говорил, что у него было то же самое в первые дни, когда он болел рожей.

Он упрекал своего камердинера, что тот говорит тише, чем обыкновенно, тогда как сам слышал хуже, чем всегда. Он велел позвать Виллие и просил его также говорить громче. «Я ничего не слышу, — сказал он, — as dief as pots, как говорит Парланд», — весело прибавил он. Виллие попросил его принять лекарство, он долго отказывался. Виллие хотел, чтобы он принял тотчас же. Он же отговаривался, обещая принять на другой день утром, тотчас, как захотят ему дать. Если же принять сегодня вечером, то это прервет его сон, тогда как он надеется спать, как прошлую ночь. Виллие уверял, что действие будет до ночи, и упрашивал принять. Я сзади Виллие глазами умоляла о том же. Наконец, он мне сказал: «Вы соглашаетесь с мнением Виллие?» Я сказала: «Да». — «Ну, хорошо», — сказал он, и Виллие пошел делать пилюли. Они были готовы через полчаса. Виллие их нес, в это время вошел кн. Волконский. Двух пилюль не хватало, они скрылись в рукаве, где их нашли, и шутили над искусным похищением. Мы оставались одни до 7 час. вечера, когда он мне сказал, чтобы я его оставила, так как приближается действие лекарства. Я ему сказала «Я вас увижу?» — «Да, сегодня вечером». Но так как он не присылал за мной и позже 9 ч. веч., я велела позвать Виллие, который мне сказал, что лекарство хорошо подействовало и что он после заснул и еще спит. Виллие начал весело болтать, наконец, я ему поручила сказать ему, если он его увидит по пробуждении, что поздно и я легла спать; затем я простилась с Виллие. Действительно, он спал на диване до полуночи и проснулся, только чтобы перейти в кровать.

В субботу 7-го, он пришел ко мне между 11 и 12 часами и сказал мне, что он себя чувствует лучше: вчера чувствовал особенную тяжесть, а вечером, когда просил меня его оставить, то говорил это, не только ожидая действия лекарства, оно было только через 20 мин., но потому еще, что чувствовал какое-то тоскливое беспокойство. «Мне было бы стыдно, если б меня увидели в этом состоянии: я не знал, куда деваться». Он сознался, что пилюли ему помогли. Он был по-прежнему желт, но более весел. Мы занялись раковинами, которые я собрала; затем он сказал, чтобы я шла гулять, а он будет заниматься. Я уговаривала его меньше работать, потому что вчера ему из-за этого стало плохо. Он отвечал: «Работа настолько сделалась моей привычкой, что я не могу без нее обойтись, и если я ничего не делаю, то чувствую пустоту в голове. Если бы я покинул свое место, я должен был бы поглощать целые библиотеки — иначе я бы сошел с ума». Когда я вернулась с прогулки, он мне прислал последнюю записку, предлагая мне присутствовать за его обедом. Я прибежала. Он кушал суп с крупой и сухую кашу с бульоном. Он продолжал принимать слабительное: после своего скромного обеда он походил по комнате и остановился у одного из комодов, где привел в порядок пакеты, готовые к отправке, но через некоторое время он мне сказал: «Вам придется скоро меня оставить, потому что мое лекарство действует, мой желудок не может ничего больше держать». Он послал меня обедать. Между 3 и 4 часами он пришел ко мне и нашел меня лежащей на том диване, который он устраивал для меня и из которого я себе сделала кровать. Я ему сказала, что скорее ему следует лежать, нежели мне, и уговаривала его лечь. С минуту он поколебался, затем сказал, что сейчас пойдет спать к себе. Мы немного поговорили. Он встал и сказал: «Я пришел узнать, почему вы не пошли гулять, после обеда была такая хорошая погода». Я ему сказала, что дышала воздухом у окна и что у меня было два удовольствия: слушать шум моря и звон прекрасного колокола из греческой церкви Константина и Елены. Я описывала ему с таким жаром красоту звуков этого колокола, что он мне сказал, улыбаясь: «Вы увидите, вам так тут понравится, что вам трудно будет уезжать». Около 7 часов он прислал за мной. Я нашла его раздетым, в домашнем костюме, и лежащим на диване. «Что с вами?» — просила я. Он мне сказал, что лекарство на него подействовало до боли в желудке, что он надел фланелевый пояс и что Виллие дал ему чаю и теперь он чувствует себя хорошо. Он был весел, я принесла ему рисунок и план, который Шарлемань сделал с нашего дома, чтобы послать императрице матери. Он посмотрел его, а также и объяснения, которые я сделала письменно, одобрял или критиковал и делал поправки. Он сказал: «Это доставит удовольствие моей матери, она покажет этот план тому или другому». Я ему принесла также модные журналы, присланные во время его отсутствия. Он был в духе, еще веселее, чем накануне, и много говорил. Я ему рассказала о впечатлении, которое сделали клавесины полковника Фредерике на калмыков. Он смеялся и сказал: «Ну, хорошо, вы можете доставить себе это удовольствие, когда они придут с вами прощаться. Скажите им, что вы узнали, что они любят музыку, и сыграйте им что-нибудь». Но затем мы решили, что это в их глазах будет несогласно с моим достоинством, и он посоветовал мне попросить сыграть князя Волконского, чтобы вызвать у них то же радостное впечатление, которое они испытали у полковника Фредерике. В 9 час. вошли Виллие и князь Волконский. Виллие спросил, как он себя чувствует. Он сказал: «Хорошо». Между тем Виллие нашел у него жар и сказал, что наверно он слишком много работал после обеда. «Это необходимость и это меня успокаивает», — отвечал он. Князь Волконский сказал, что назначенный на завтра в клубе бал отменяется из-за траура при дворе. Он возражал. Вошел генерал Дибич. Еще в его присутствии он приказал сделать некоторые поправки в рисунке дома. Когда эти господа ушли и мы остались одни, он вскоре пожелал мне доброй ночи и поднялся, чтобы я могла его поцеловать в затылок.

В воскресенье 8-го, он велел меня позвать раньше, чем я пошла к обедне. Он сказал, что ночью у него был жар, между тем он был одет. Вскоре я пошла к обедне, а после вернулась к нему. «Погода слишком дурна для вашей прогулки», — сказал он (будет буря); я согласилась с удовольствием. Он рассказывал, уже второй раз по своем возвращении, о дьяконе из Черкасска. Мы говорили о том, что делалось в городе во время его отсутствия и что делалось согласно его намерениям для украшения города. Я сказала, что работали с усердием. «Это славные люди!» — сказал он. Немного спустя он меня попросил оставить его. И послал за мной снова, чтобы я присутствовала за обедом. Обед состоял из стакана яблочной воды с соком из черной смородины. Перед тем как пить, он перекрестился, как будто садился обедать. Отпил половину, ему понравилось, и он послал за Виллие, чтобы спросить, оставить ли половину на ужин, или тогда ему дадут второй стакан. Виллие сказал, что если он хочет, то ему дадут еще стакан. Тогда он мне сказал, что это как раз то, что ему нужно, что он случайно нашел запас этого питья у князя Волконского, получившего его от своей сестры, а та, в свою очередь, получила в дороге от своего знакомого. Он слышал, что то питье очень полезно при этой болезни. Около 2 час. он меня послал обедать, между 5 и 6 часами прислал за мной и сказал, что посылает в Петербург курьера, и дал мне для этого распоряжения. У него был очень больной вид, был жар в голове. Я пошла исполнить его распоряжения и сообщила о сделанном. Он сказал: «Хорошо, отошлите ваши пакеты генералу Дибичу и, когда вы кончите, возвращайтесь». Я вернулась около 7 час., ему было лучше. Я ему принесла вчерашние газеты, которые его заинтересовали, и он меня просил принести продолжение. Я ему сказала: «Раньше у вас был такой больной вид, что мне было тяжело на вас глядеть. Сейчас вы выглядите лучше». — «Да, я чувствую себя лучше», — сказал он. Потом он снова начал читать газеты, я также читала. Затем он приготовился спать и лег с таким хорошим видом, что приятно было смотреть, улыбнулся и заснул. Он спал таким образом около 2 час., спокойно и сладко дышал. Он проснулся только один раз и посмотрел вокруг себя с таким выражением лица, которое я приняла за веселое и которое я видела позже, в ужасные минуты, — и опять заснул, улыбаясь. Камердинер вошел, чтобы доложить о Виллие, но он спал так хорошо, что его не будили. Наконец в 9 час. он проснулся. Вошел Виллие. «Как вы себя чувствуете?» — «Очень хорошо, спокоен и свеж». Виллие сказал: «Вы увидите, что будет испарина». Немного поговорили и уговорили его лечь спать. «Мне так хорошо здесь», — говорил он. В то время как я уходила, чтобы дать ему возможность лечь, он мне сказал. «Возьмите газеты, завтра принесете мне остальные». В 6 часов я велела позвать Виллие и спросила его, легли он. Он мне ответил, что не мог уговорить его лечь в кровать, что он улыбался и все говорил: «Мне очень хорошо здесь». Но что сейчас он перешел в кровать. Ночью, действительно, был хороший обильный пот.

В понедельник 9-го, Стофреген мне сказал, что болезнь можно считать пресеченной, что если лихорадка вернется, то она примет перемежающуюся форму и скоро кончится и что я могу написать в Петербург, что болезнь проходит. Я виделась с ним перед уходом, и затем он послал за мной к обеду. Ему подали овсяный суп, он сказал, что у него есть аппетит и что это в первый раз после 3-го. Хотя он нашел суп слишком густым и разбавил водой, но съел с аппетитом, а после съел сливы. У него даже было желание съесть больше, но он сказал: «Нужно быть благоразумным». Немного погодя он мне предложил идти обедать, «а я, как благоразумный человек, пойду отдохнуть после обеда». Между 6 и 7 часами он послал за мной, чтобы я принесла газеты. «Вы приносите мне игрушку, как ребенку», — сказал он. Он прочел последние, но был болен, у него был жар. Я читала, ожидая его, воспоминания m-me de Genlis, при чем он предложил мне несколько вопросов. В Петербурге он меня просил взять эти книги, имея в виду их прочесть. Я ему сказала, что это чтение такое легкое, как будто бы нарочно создано для больных. «Может быть, завтра», — сказал он. Вечером он неожиданно спросил меня: «А почему вы не носите траур по короле Баварском?» Я ему сказала, что сняла по случаю его приезда, а после мне не хотелось больше надевать, но если он хочет, я его надену завтра.

В среду 10-го он должен был принять утром лекарство. Стофреген два раза приходил, чтобы дать мне сведения о действии (лекарства) и сказал при этом, что он так слаб, что ему нехорошо. Я не удивилась, что он за мной не посылал, так как знала, что он не любил, чтобы его беспокоили во время действия лекарства. Я ходила гулять, вернулась, кончила обед. Он все еще за мной не присылал. Мне стало тоскливо, я послала за Виллие, тот пригласил меня войти к нему. Я нашла его лежащим в уборной на кровати с очень горячей головой. Увидя меня, он, однако, сказал: «Я не посылал за вами сегодня потому, что я провел ужасное утре из-за этого противного лекарства, мне было тошно и нужно было постоянно вставать, из-за чего я сильно ослаб». Окно было открыто, он заметил, что была хорошая погода; «12° тепла в ноябре!» — сказал он Виллие. Но вскоре он впал в тяжелую дремоту и дышал тяжело. В первый раз я увидела опасность. Я провела с Виллие 2 или 3 тяжелых часа у его кровати. Я видела Виллие растроганным и очень серьезным; однако он сказал: «Вы увидите, что будет сильный пот»; он и был, но дремота продолжалась и была так сильна, что он не чувствовал, как Виллие часто обтирал ему лицо.

Немного погодя он, однако, пришел в себя и взял платок, чтобы вытереться, говоря: «Благодарю вас, я это сделаю сам. У вас нет с собой книги», — сказал он мне. Надо было его переодеть. Я ушла, но он послал за мной, как только ему переменили белье Он лежал на диване в кабинете и удивительно хорошо выглядел для того состояния, в каком он был после обеда. У меня была с собою книга, и я делала вид, что читаю, но наблюдала за ним. Он заметил, что я расстроена. Я ему сказала, что у меня очень болит голова, что рано закрыли печь рядом с моей кроватью. Это было верно, но лицо мое было расстроено от слез. Он спросил меня, кто закрыл печь, я назвала горничную. Он вошел в подробности того, как следует топить эту комнату. Он спросил меня, гуляла ли я; я сказала, что да, и рассказала ему, что встретила конных калмыков и что, узнав о его болезни, они хотели отслужить молебен о его здоровье «Кстати, — сказал он, — они хотят попрощаться с вами, я не могу принять их, примите их вы». — «Когда?» — спросила я. «Завтра, скажите это Волконскому». Пожелав ему спокойной ночи и обнимая его, я перекрестила его дорогой лоб. Он улыбнулся.