— Это мне?
— Держи карман шире! — выпалил он.
Тогда Любаша догадалась:
— Ванде?
Он промолчал.
— Да… — Любаша опять легла. — Что с тобой будет, когда ты вырастешь?
— Стану летчиком.
Любаша не ответила. Смотрела на куклу, но уже без всякого интереса.
Стены стали синеть, и лишь пятно у самого пола продолжало оставаться розовым, потому что дверь в первую комнату была открыта и окно отбрасывало лоскут заката.
Лениво, словно поднимая непомерную тяжесть, Любаша сказала:
— Не знаю… Стоит ли показывать тебе письмо из Архангельска. Девчачий сердцеед!
— Я из твоих волос подушку набью, — пообещал Степан.
Любаша засмеялась:
— Я пошутила. Никакого письма нет. А кукле сошьем новое платье. Дыра слишком велика.
— Степан!!!
Васька кричал с середины улицы. Он всегда кричал, не подходя к забору, и стоял, чуть согнувшись, раздвинув ноги, словно собирался с кем-то бороться. Степан увидел его в окно. Васька не смотрел на дом, а кричал так, будто Степан находился внизу, под горой.
Любаша спросила:
— Что у тебя общего с этим психопатом?
— Не женского ума дело, — буркнул Степка и вышел на крыльцо.
Оно было бетонное, с человеческий рост. Без перил. Вместо них белые широкие ступеньки поджимались массивными гранеными брусьями. Брусья были чуть выше ступенек, и, если не жалеть штаны, можно было бы и не пользоваться ступеньками, а съезжать по брусьям.
Васька по-прежнему глядел в сторону моря и что было сил орал:
— Степа-ан!
— Закрой рот!
Васька закрыл. Степан поманил его рукой:
— Иди во двор.
Васька аккуратно затворил калитку. Приблизился, как всегда, неслышно.
При заборе росли мелкие розы — белые и красные. Они плелись, точно виноград, и лозы у них были очень похожими на виноградные. Степан сел на лозу в таком месте, где не было видно из окон дома. И Ваське предложил сесть.
— Показывай.
— Хи-итренький, — пропел Васька. — А может, у тебя никакого кино и нет?
— Я ракетницу тоже не видел.