— Застрелю!
Васька усмехнулся:
— Хорошая штука. Давай сменяемся?
— На что? — спросил Витька.
— На киноленту. «Боксеры» называется.
— Хи-трень-кий, — тонким голосом передразнил Витька Василия.
Но Соломко не обиделся. Сняв кепку, он вытер рукавом пот со лба и сел на землю, вытянув ноги. Степан тоже сел. Земля была теплая, и трава росла величиной с палец.
— Как житье-бытье, Степан? — спросил Васька.
— Дом ремонтируем, крышу ставим…
— Правильно, — нараспев ответил Васька. — Пра-а-вильно. Теперь можно… Теперь бомбить нас не станут. Теперь немецкие мальчики по ночам будут прятаться в убежище. И звать: «Ма-а-ма!»
— Война скоро кончится, Вася? — осторожно спросил Степан.
— Кончится война, кончится… Когда день длиннее станет и два раза трава сменится…
Глаза у Васьки потускнели, он вцепился пальцами в землю. И говорил, с трудом раскрывая рот, словно рот у него был деревянным.
— А потом… Уже без меня… Без меня… Е-е-еще битва будет. И спасутся те, кто станет лягушек есть.
На губах у Васьки появилась пена. Он опрокинулся на спину. И начал биться в припадке.
Ребята видели это не в первый раз, но все равно смотреть на Василия было тяжко…
— Что с парнем? — услышал Степан за спиной.
Шинель на шофере Жоре висела внакидку, в правой — здоровой — руке он держал тощий вещевой мешок.
— Припадошный он, — равнодушно ответил Витька.
— Жаль мальца, — вздохнул Жора.
— Как рука? Вылечили? — спросил Степан.
— Так точно.
— Опять на фронт?
— Нет. Подчистую. Инвалид третьей группы.
Он сбросил шинель. И Степан увидел, что левая рука его висит безвольно, точно галстук.
— За баранку нельзя?
— Да. Велели менять профессию.
— Это плохо.
— Чего же хорошего!
Приступ у Васьки закончился. И теперь он лежал неподвижно и дышал спокойно, точно спал.