— Да-да, все, что в наших силах, Андрей Федорович… Пожалуйста.
…Уже к вечеру он стал задыхаться. Булькало, свистело и шипело в плоской, усохлой груди, словно невидимый беркут теперь в необъяснимом гневе злился, клокотал, ярился. Воздуху не хватало, и Петру Кузьмичу в какой-то миг, как очевидное спасение, как верный исход, пришла мысль: он должен выйти на улицу, на крыльцо, сразу станет легче, отступится, перестанет яриться беркут.
Позвал жену, тихо попросил принести пимы, и та в испуге, но молча поставила сухие с лежанки пимы, подшитые и задубелые от старости; кое-как поднявшись, он сунул в просторную их теплынь ноги; Евдокия Павловна помогла надеть поношенное, вытертое бобриковое полупальто, выданное по талону в предвоенном году как стахановцу, на голову — собачий малахай, и, нетвердо передвигаясь, перебирая руками по стене, вышел в переднюю, после в сенцы, сумеречные, позвякивавшие ведрами, посудой — под ногами доски прогибались, вибрировали, — и открыл дощатую дверь на крыльцо.
Подворье было захламленным, грязным — в россыпи мокрых лежалых щеп, в оплывших кучках мусора, слюдянистых наледях; у ступеней, слева, громоздился рыхло-серый намет снега, будто бурт неочищенной сваленной соли, двор не убирали, не «вылизывали», как бывало, и он вместе с полуразвалившимися сбитыми в глубине сараями произвел удручающее впечатление на Петра Кузьмича.
Апрель сопливился, не брался по-настоящему, пасмурь затянула, запеленала округу, Ивановы белки прятались в молоке испаренном, обращенном в эмульсию, — казалось, что ни величественного и вечно лесистого хребта, ни Голубого озера, любимого и единственного в своем роде, не существовало. Петр Кузьмич знал: есть большое, будто море, степное озеро Зайсан, он даже видел его, слышал, что где-то на южных отрогах Курчумского хребта лежит красоты несказанной Маркаколь, но Голубое озеро все равно особое, несравнимое, сине́е его ничего не было и не могло быть. Впрочем, сейчас в молочно-известковой бели действительно ничего нельзя было различить, кроме захламленного двора да других таких же «аэропланов»-домов, смутно угадывавшихся в коротком порядке улицы. И он застыл, не смея и не имея возможности сделать шаг: опахнула, сжала душная сырость, какую Петр Кузьмич не мог протолкнуть в груди, хотя напрягался, и оттого почувствовал резкую слабость и дрожь во всем теле и стоял, в опасливости держась за мокрую вытертую перекладину перил. И все же там, справа, он различил сквозь сеяную бель неестественные, изломанные и скрюченные, черные, должно быть, от мокряди кроны деревьев в саду горняков. Там и Дворец — ихний, горняцкий. Сколько раз его там чествовали, возвышали его славу? Много. Давно ли там, на том Дворце, прямо по фронтону, ясно и волнительно кумач извещал: «Слава первым гвардейцам тыла!» И его фамилия значилась, и Федора Макарычева, дружка, других товарищей… А давно ли началась сама жизнь?.. «Эх, пустое!..» — оборвал он себя, чувствуя, как сырой воздух перечным жжением подирал горло.
Но тут же в сознании, все же на миг осветленном свежестью, влажным щекотным духом талого снега, возник приход Андрея Макарычева, и под сердцем защемило, зажгло от чувства виноватости: «Глупость, ерунду молол, старый пень! Чё ты об этом смыслишь, как все будет? Обидел, поди, человека! Вот уж язык-от, что у бабы на торгу…»
Он успел отметить, повернув голову, что там, где сбочь забора должна являться гора Синюха, молочно-известковая кисея чуть треснула, разошлась, и будто прозрачной синью плеснуло по глазам. А может, Петру Кузьмичу лишь почудилось такое: горючая короткая волна в этот миг захлестнула ему горло, и он, раз-другой немо, по-рыбьему раззявив пустой темный рот, тут же разжимая холодеющие пальцы на перекладине и оседая, словно в нем разом обмяк, расплавился какой стержень, рухнул в зыбкий намет снега.
…Тонкий, ввинчивающийся крик перерезал подворье и в волглом, резиново-плотном воздухе повис отчаянно звенящей струной: «А-а-ааа…» Это Евдокия Павловна в тягостном, ударившем в ноги предчувствии, рванувшись на крыльцо и увидев распростертого на снежном бурту мужа, нелепо завалившегося на бок, еще сползающего по отлогому скату, исторгла крик и повалилась рядом. Дотянувшись до Петра Кузьмича, она в неосознанности зачем-то подворачивала полы бобрикового пальто, укутывала мужа… Она, скорее подсознательно, отметила: он будто совсем уж малый, усохлый, особенно в громоздких подшитых пимах, как бы тянувших его с бурта, и немеющим сознанием, еще думая, что это он, ее Петр, Петр, но уже и дальним понятием разумея, что больше и не он, — не он, а лишь его тело, еще будто на виду у нее вытягивавшееся усохлыми немощами, Евдокия Павловна дотянулась наконец до его лица — воскового, увидела темно-красную, порченую струйку крови в углу губ, ткнулась лбом в холодный, неживой лоб мужа, судорожно забирая скрюченными пальцами ноздреватый, будто серая соль, снег, заскулила, завыла в бессилии и отчаянии — в глохлом предвечернем подворье голос ее вибрировал, дрожал жутко, не по-человечески.
Захлопали двери «аэропланов», выбегали на подворье соседи, больше женщины, дети, обступали в печали серый бурт снега, на котором рядом с телом мужа голосила, не замечая ничего вокруг, Евдокия Павловна. Не заметили люди поначалу, как подъехала к дому военная санитарная машина, лишь после, когда подошли вышедшие из нее люди, увидели военных врачей, расступились, пропуская их к крыльцу.
Хоронили Петра Кузьмича в тихий пасмурный день. Такие дни выпадают в затяжную весну, когда зима, еще в бессилии ярясь, отступает не враз, но после, будто осознав обреченность своих усилий, все же сдается, а весна, как бы еще не веря, что бессмысленным бореньям пришел конец, можно в облегчении, смело дать разгуляться солнцу, теплу, растопить остатки снега, высушить землю, раззеленить все, высвободить от пут обновляющие начала природы, тоже в коротком оцепенении замирает, чтоб, преодолев временный шок, рвануть, начать свое широкое и неодолимое шествие.
Куропавин, возвращаясь с бюро обкома, чуть не опоздал на похороны. Ульба, несмотря на медленное, через пень колоду, вступление весны, успела набрать паводковой мощи, натиска, подмыла железную дорогу у переезда, где пенно буйствующая, в белых барашках вода подступала особенно близко к скалистым уступам, и пассажиры, высыпавшие из вагонов на неровное апрельское тепло, узнавали секретаря горкома — с двумя дорожными рабочими, оказавшимися тут, Куропавин организовал людей: участок полотна забутили камнями, засыпали гравием. В конце непредвиденной задержки к переезду подкатила горкомовская «эмка» — Портнов оказался предусмотрительным, и Куропавин пересел в нее, сказал водителю — гнать быстрее.
Бюро обкома было коротким, натянуто-скучным: прощался Белогостев, его отзывали в Алма-Ату; уже там, на бюро, прошел слушок, будто замнаркома НКВД республики назначают, хотя выступивший с сообщением заворг ЦК, моложавый и интеллигентный казах, сказал, что «перемещение это делается в интересах дела» и вместе как бы вскользь обронил, оглянувшись на сидевшего рядом нахохлившегося и понурого Белогостева: «Правда, не сразу Александру Ионовичу придется в новую упряжку, — дадим немного отдохнуть». Поднявшись после заворга, Белогостев нисколько не ободрился, в той же понурости, с отбелившимся, бескровным лицом тщательно и невыразительно говорил о годах работы, общих усилиях, военной героической страде, после обходил длинный приставной стол, жал непрочно и торопливо руки, что-то говорил, должно быть, стараясь все же перебороть настроение, не выказать своей полной растерянности, надломленности. Подступив к Куропавину, в напряженном отчуждении сказал: «Ну, желаю…» И что-то вдруг там, в усталых и, казалось, безучастно и невидяще смотревших глазах, дрогнуло, взблеснуло холодно-злое, и он процедил: «А все-таки, Куропавин, судьба прожектеров метит. С «англичанкой», с «Новой» — и нос, и хвост увязли?..» Даже будто бы ободрился Белогостев оттого, что нашелся, уколол, однако, возможно, догадавшись: не к месту сводить счеты, надо блюсти добрую мину, он еле приметно отмахнул рукой, внутренне осаживая себя, шагнул к соседу. Промолчал Куропавин: было и по-человечески жалко Белогостева, утратившего привычное бодрячество, напористость, а главное — Куропавин сидел будто на иголках, нетерпеливо ожидая окончания бюро, думая об обратной дороге в Свинцовогорск, о том, чтоб не опоздать на похороны Петра Кузьмича Косачева. Да и предстоявший этот печальный акт, искренняя, неподдельная горечь, какую испытывал, представляя, что нет больше мастера-горняка, истинного бергала, с кем судьба столкнула его, Куропавина, в Свинцовогорске с первых шагов в памятном тридцать восьмом, не давали ему вникнуть в происходящее, уводили мысленно то в те казавшиеся уже далекими годы и события, то совсем будто во вчерашнее — как организовывали школы опыта, как Петр Кузьмич поставил в первую военную зиму рекорд, а после с триумфом, с рекордами демонстрировал свои методы бурения соседям, крутоусовским бергалам. Являлась зримо, до щемливости под сердцем, и горестная эпопея с затоплением шахты «Новая» — прав, прав Белогостев, и сейчас еще хвост и нос вытащить не удалось!.. Но каким, каким героем проявил себя старый бурщик, да и усугубил исход с беркутом!
И судьба сына бурщика тоже лезла в голову назойливо, точно зубная боль, просто ли ему было, разве не подтачивала эта злая участь незримо, словно короед-дубоед, его здоровье, не ускоряла чудовищную и нелепую развязку?.. Знаешь по себе: безвестность с Павлом стоит тебе не одних седин — взглянешь в зеркало, эге, постарел, укатали крутые горки…
Уйдя сразу же, первым, как только сцена обхода завершилась и заворг ЦК, приехавший из Алма-Аты, дождавшись в завидной терпеливости, когда Белогостев усядется рядом, сказал, что заседание объявляется закрытым, Куропавин за всю дорогу и теперь, подъезжая в машине к Свинцовогорску, миновав бор, оставляя сбоку лысый взлобок — Матренин соколок, терявшийся в редкой пасмури, ни разу не вспомнил, что значили слова заворга: «Вопрос о секретаре обкома решается», не подумал — кто заменит Белогостева? Странно, что такого рода проблема не вставала перед ним даже отдаленно, будто она ни в какой мере не касалась его судьбы и того дела, которому он служил, которое вершил, подчиняя всего себя интересам страны, в затяжной и трудной схватке почти два года бившейся на огромном фронте с фашистскими полчищами.
Все же он успел лишь на кладбище. Остановив машину, по вязкой грязи, по мокрым, размешенным множеством ног снежным плешинам прошел, торопясь, в угол кладбища, где густо толпился народ, — уже, должно, вершился митинг. Куропавин даже почувствовал облегчение, что хоть сюда успел, простится, скажет слово: он не сомневался, что там, в клубе «цветников», где выставлялся гроб с телом Петра Кузьмича для прощания, сделано было все достойно, — беспокоиться нечего, Андрей Макарычев, Кунанбаев, Портнов — надежные люди. Слушая, как в пасмурной сырой придавленности неразборчиво долетали слова, — кажется, говорил Кунанбаев, — Куропавин настойчиво, где обходя людей, где молча раздвигая их, протиснулся к гробу, обитому красным ситцем, установленному у края ямы с комковатыми глинистыми наметами. Оказавшись чуть левее Кунанбаева, должно быть, уже завершавшего свое выступление, Куропавин ждал, боковым зрением видя усохло-опалое, с мертвой желтизной, чужое лицо Петра Кузьмича, рядок близких, родни, товарищей с рудника, свинцового завода, отметил мельком, чувствуя, как спазмы, подступая, сушили горло до першенья, что Андрей Макарычев и Катя, прижимавшая к боку строгую и насупленную дочь в рядку родни, оказались чуть впереди всех, как бы на одной незримой линии, — Куропавин отсек это шевельнувшееся заключение, четче расслышал последние слова Кунанбаева:
— Прощай, Петр Кузьмич, наш дорогой гвардеец тыла! Ты прошел честную и славную рабочую жизнь, ты был человеком с большой буквы, и мы будем помнить тебя, хранить о тебе светлую память.
Легкая, как бы летучая картавинка в голосе Кунанбаева особо чувствительно оттеняла и окрашивала его слова, и они горько-бередливо отзывались в душе, будоражили — Куропавин напрягся, стараясь не дать разгуляться слабо державшимся, шалившим нервишкам. Строгий и бледный, без шапки, Андрей Макарычев после того, как произнес последние слова Кунанбаев, отступил, повернул спеченное, притемнелое лицо к Куропавину, глазами спрашивая, будет ли он говорить.
Машинально ступив вперед, к гробу, когда услышал свою фамилию, произнесенную Макарычевым, повернулся, смотрел на лицо Косачева, на миг почудилось, будто в гробу вовсе не знаменитый бурщик, а кто-то иной; Куропавину стало чуть легче, и после первых сиплых, тоже будто чужих слов, заговорил о прошлом, о первой встрече с Косачевым в глухом и пустом после обвалов руднике, о государственно-высоких делах мастера-бурщика, его непререкаемом авторитете, одержимой беспокойности — примеры теперь ярко и четко выстраивались в памяти Куропавина.
Паузу он сделал лишь секундную, чтоб перевести дыханье, и возгоревшейся кожей лица учуял окружавшую тишину, притихлую пасмурь кладбища и как бы в необъяснимом, шевельнувшемся в нем протесте заключил:
— Нельзя, невозможно измерить цену и величие жизни Петра Кузьмича, бойца гражданской войны и гвардейца тыла нынешней войны, потому что нет еще таких, не выработаны у человечества мерки. Но мы знаем, что Петр Кузьмич Косачев был человеком не только сегодняшнего дня, но и будущего. Он на огромный нравственно-моральный шаг стоял впереди нас. Он на две-три головы по рабочей чести возвышался над всеми. У него жила неистребимая вера в победу над заклятым врагом, и он в эти трудные годы делал неимоверно много для победы — имя его она запишет в своей памяти золотом. И он будет для нас всегда примером, высоким мерилом поступков, дел, и мы клянемся тебе, Петр Кузьмич, что будем жить и работать, как ты, будем давать свинец — дело твоей жизни — для победы, для разгрома врага! Пусть земля станет тебе пухом.
Кто-то слезливо всхлипнул, потом тонко, словно вытягивая струну, взвыл, и все оборвалось, на мгновение вновь возникла, будто летучий мираж, жуткая тишина, но в следующий миг в рядку родни произошло движенье: Катя метнулась к матери, Андрей Макарычев успел подхватить Евдокию Павловну, должно быть, не выдержавшую, потерявшую сознание. Ей подносили в кружке воду, и Куропавина будто хлестнуло: ближе всех к гробу в одиночестве очутилась Катя-младшая — жутко-стылое, испуганно-кричащее отразилось в ее налитых слезами детских глазах…
Поведя головой, верно, отыскав кого-то, Андрей Макарычев, продолжая поддерживать Евдокию Павловну, кивнул, и тотчас двое выступили с крышкой, приладив ее, застучали молотками торопливо и гулко; подступили с веревками, продевая концы под днище гроба, и Куропавин отвернулся, чтоб не видеть, как, в последнем всплеске сил рванувшись из рук Андрея Макарычева, бросилась на гроб Евдокия Павловна, но не сдюжив, не удержавшись, сползла на глинистые комья, билась, стонала. Ударил по нервам разноголосый вой и плач; Куропавин прикрыл глаза.
Сразу после кладбища они с Кунанбаевым поехали на шахту «Новая». Еще на кладбище, мешая грязь, преодолели лабиринты между холмиками могил, оказались на выходе рядом; Кунанбаев, заметно ломая мрачное, скованное настроение, негромко сообщил: «Просто молодцом, расторопным оказался начальник участка Пятков. С утра две бригады в забоях «Новой» — сейчас как раз может пойти первая руда». В мгновенном смешении неверия — и оттого, что пойдет руда, пойдет свинец, и в горячительном удивлении, что в героях дня может оказаться Пятков, к кому так же неравнодушен, как был расположен к Петру Кузьмичу, — во всем этом Куропавину открылась какая-то непростая и неслучайная связь, и он даже остановился, немо, в заторможенности смотрел на Кунанбаева. И тот, возможно расценив, что сказал невнятно, секретарь горкома не расслышал или не понял, повторил тверже, с расстановкой:
— Да, может пойти первая руда.
— Значит, едем туда, а Андрей Федорович, — Куропавин оглянулся на Макарычева, малость поотставшего, но теперь уже подходившего к ним, — останется, побудет с семьей, родней. Согласны?
Должно быть, в крайнем угнетении и опустошенности Андрей Макарычев только кивнул в ответ.
«Эмка» все же не смогла одолеть густое, черно-сметанное разъезженное месиво на взгорье к руднику, Куропавин с Кунанбаевым оставили машину, вылезли наружу, в тягучую, засасывающую грязь, побрели, стараясь держаться обочины. Они еще не дошли до темневшего впереди зева штрека, открывшегося за тополиным голым рядком, и невольно остановились: беспрерывная цепочка людей вытекала из проема, тянулась по косогору, скрывалась в непрозрачной реди, сгущавшейся позади сопки, и чудилось, цепочке нет конца-краю, — люди с тачками, с носилками, с мешками за спиной… Наконец Куропавин, молча наблюдавший за происходящим впереди, понял: в тачках, на носилках, в мешках — руда; он теперь это отчетливо видел, и еще не осознав, что происходило, не придавая этому должного значения — что-то в этом человеческом потоке казалось нелепым, противоестественным, — лишь подумал: сколько ж тут людей? Подумал с отозвавшейся приглушенной болью: далеко на этом не уедешь… И будто угадав безрадостные мысли Куропавина, сбоку проговорил Кунанбаев:
— Пока так, Михаил Васильевич… Всех, кого можно было, мобилизовали: стариков, женщин, школьников сорвали с занятий. Два-три дня — и завершим узкоколейку, пойдут составы.
Продолжая стоять, они не видели, что в природе наметился перелом, еще слабый, в первый миг неприметный: дрогнула дымчато-мутная пелена, просветлело робко, хило, будто где-то невидимо, за белками, солнце, напрягшись на излете дня, все же осилило, прожгло пелену, и отраженный свет разлился, растворил пасмурь; вслед за тем над белками, скрытыми в пелене, расплылся широкий овальный серебряно-лимонный подтек. И оба они одновременно услышали пение, негромкое, приглушенное, как бы люди — многие люди, прилаживаясь, приноравливаясь друг к другу, пробовали свои силы, возможности. И Куропавин, ощутив волнующую беспокойность от этого пения, в скользнувшей сейчас памяти к проводам Белогостева на бюро, к его фразе, как бы запоздало отвечая, тихо произнес:
— Выходит, хвост все же вытянули, дело за носом… — И поймав себя на том, что вырвалось это непроизвольно, Кунанбаев не поймет что к чему, Куропавин в проклюнувшейся душевной отепленности обернулся. — Говорю, заработала шахта «Новая»? Пошла руда, Кумаш Ахметович?