На военных дорогах: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

То ли он подумал, что товарищ Алексеенко смеется над ним, то ли испугался, что проверять пойдет — не могу по сей день понять, — а только вижу — стук, стук каблуками и, как положено, строевым шагом выходит командир прожекторной роты. Товарищ Алексеенко даже немного растерялся. Вышел на порог и глядит ему вслед. Потом подумал и сказал сам себе с удивлением:

— Вот это действительно — дисциплинированный командир.

С тех пор стал я со всеми приходящими проводить в предбаннике обработку. Чего я только не говорил про товарища Алексеенко: и что он слова поперек не терпит, и взыскания накладывает только на полную катушку… И знаете — наладился порядок. Недели через две сам товарищ Алексеенко стал удивляться, когда слышал какое-нибудь возражение.

Как-то поднимает он меня ночью, велит сходить я расположение второй роты и срочно вызвать командира. Метель тогда, помню, мела, холодно было. Я по старой памяти отговариваюсь:

— Может, утра дождемся, товарищ Алексеенко… И вы бы спать ложились. А то не едите путем, не спите. Так совсем на нет можно сойти.

Как он тут вскочит, да как закричит на меня своим басом:

— Какой я вам товарищ Алексеенко! Как надо отвечать? Повторите приказание!

Повторил я, конечно, приказание и пошел. Обидно мне стало до невозможности. Ругаю его последними словами, а себя — еще крепче.

Вот, думаю, наладил ему характер на свою голову А потом, когда пробежался по заметухе да сдуло с меня дурь холодным ветерком, весело мне стало. Как ни говорите, а каждый солдат любит, когда командир не мочалу тянет, а выказывает ясность и твердость.

МАТРОССКИЙ ВАЛЬС

Когда среди беседы Степан Иванович задавал какой-нибудь вопрос, курсанты, пребывающие в кухонном наряде, обыкновенно отмалчивались. Мы знали по опыту: все вопросы Степана Ивановича адресуются не кому иному, как самому себе.

Однажды я, правда, не удержался и на вопрос, что такое душа, дал обстоятельное разъяснение с позиции материализма. Как сейчас помню: Степан Иванович сделал долгую-долгую паузу, словно приглашая всех присутствующих осознать мое нетактичное поведение, потом вздохнул и ушел в помещение для разделки, проговорив: «Ну, коли ты больше моего понимаешь, ты и рассказывай».

Поэтому, когда Степан Иванович спросил: «А что в природе всего красивей?», я оказался хитрей и сделал вид, что недослышал, хотя мог в любое время дать исчерпывающий ответ.

— Самая красота в природе — это рожь, — сказал Степан Иванович.

— Что? — удивленно спросил кто-то.

— Рожь. Молодая рожь, когда она играет под ветерком, и вся нива колышется, и гривки отливают золотистым глянцем и так и этак, — будто табун золотых жеребят бежит куда-то на край света… Красиво или нет? Красиво. А почему?

Мы молчим, только картофелины булькают в большой чан.

— А потому, — продолжал Степан Иванович, — что любуешься ты не только колхозной нивой, а через эту ниву чуешь и познаешь труд человеческий, поднявший из-под земли данную красоту…

На этот раз Степан Иванович находился в философическом настроении, и мы не надеялись услышать от него ничего интересного.

— А еще что в природе красивей всего? — продолжал, между тем, Степан Иванович, отбрасывая в сторону заплесневевшую картофелину. — Море. Если, конечно, не считать колхозной нивы, то — море. Вроде бы ничего ценного — кругом одна пустая вода, негодная в пищу, а нет!.. Ты погляди на море не с какой-нибудь там Алупки-Сары, а с катера или рыбачьего карбаса. Погляди и поймешь: шуток оно с тобой шутить не станет. Или ты докажешь, что не зря твоя фамилия начинается с заглавной буквы, или смахнет тебя море, как комара или мошку со своего чела, — и весь разговор. Каждую минуту, пока ты на море, ты чувствуешь себя на экзамене: и в непогоду, когда оно от горизонта до горизонта перелопачивает волну, и в штиль, когда до боли в глазах сверкает и переливается под солнышком — будто на нем адмиральский мундир в орденах и медалях.

Я лично очутился на боевом корабле нежданно-негаданно и сразу почувствовал ответственность, хотя, по правде сказать, мое сухопутное, млекопитающее существо от качки сильно расстроилось и прямо-таки, как пустая рукавица, выворачивалось наизнанку.

Шел я по студеной, штормовой Балтике на морском охотнике. Где-то у польских берегов наши части нажали на фашиста, и, чтобы не дать врагу уйти морем, было приказано блокировать косу возле города Гданьска и бросить на это дело десант морской пехоты. В то время на Балтике еще орудовали вражеские подводные лодки, и для страховки десантных катеров первым шел морской охотник с глубинными бомбами. На этом самом охотнике, который кувыркался во все стороны да, вдобавок, кривулял противолодочным зигзагом, меня, грешного, и мотало полные сутки. Страдали от болтанки мы все — вся наша команда специалистов-саперов, приданных отряду легких сил для обнаружения и обезвреживания мин в районе высадки.

Я не смыкал глаз всю ночь — до самого утра промаялся. Да что — я! Павел Васильевич Ершов, даром, что лейтенант, а и тот вышел на палубу с белыми губами и лицом лилового цвета. Поглядел он на нас, какие мы бесплотные ангелы, и говорит: «Давайте запоем, ребята. Может, полегчает». И правда. Запели — вроде легче стало. Вот стоим во главе с лейтенантом, уцепившись за поручни, и орем в шесть голосов: «Потому что без воды, не туды и не сюды!» Гляжу, идет боцман, молодой, румяный, на голове, наискосок, тонкая, блином, мичманка. Идет как по панели и страшная качка будто его не касается. До того аккуратный морячок со свистулькой, что просто завидно, ровно так и родился в форме номер три от какой-нибудь русалки. Проходит он мимо нас один раз, проходит второй. Остановился и говорит:

— А ну, хоровая капелла, отставить!.. Пррройти в кубрик.

И раскатывает букву «эр», словно вальком скалку.

— Как стоите, мичман! — строго заметил лейтенант, выпрастывая погон из-под плащ-палатки.

Но офицерские звездочки не смутили боцмана. Он принял положение «смирно», словно припаялся к палубе кривыми ногами, и повторил твердо:

— Прррошу сойти в кубрик, товарищ лейтенант. На баке петь не положено.

— Почему? — начал было лейтенант. — Боитесь, немецкая субмарина…

Он веселый был, наш Павел Васильевич. Видно, и сейчас хотел пошутить: «Боитесь, мол, немецкая подводная лодка услышит?» — но не успел до конца высказаться. Прикрыл рот и поскорей перегнулся за поручни.