Дальше пошли дынные плети. Их можно было узнать по широким листьям и запаху.
Сорвали по паре дынь.
Вскочили на ноги и припустили во всю мочь. Не оглядываясь.
Остановились уже за баштаном.
Все так же плескалось яркое лунное сияние.
Ибрагимкул не подавал никаких признаков жизни.
Уселись, достали ножи, разрезали по дыньке.
— На попробуй кусок вот этой.
— Что вкуснее всего на свете, знаешь?
— А ты?
— Знаю.
— Что же?
Окружающий мир, овеваемый ночной прохладой, расстилался так широко и вольно.
— Дыня.
Горы как будто подались ближе, земля была шелковисто-мягкая.
А вверху зияла, вся в брызгах звезд, пронизанная лунным светом, пустота.
Приятели доели дыни. Зарыли корки. Животики у них вздулись, как барабаны, но они так и не насытились, хотелось еще. Оба посматривали на баштан.
— Знаешь, что я тебе скажу?
— Не знаю. Скажи.
— Давай-ка сорвем еще по дыньке. Припрячем их в кустах. Съедим потом. Идет?
— Идет!
Они встали и тихо направились к баштану.
Припали к земле и с нова поползли.
Находить отливающие золотом дыньки было совсем легко.
Мальцы принялись рвать их. Все подряд.
И уже не могли остановиться.
Перебегали от плети к плети — и все рвали и рвали. «Припрячем их в кустах, — решили они, — только ходи да ешь. Хоть пять, хоть десять дней».
И вдруг раздался оглушительный лязг. За ним слабый стон, еще один — и тут же смолк, поглощенный мертвой тишиной.
Пробудившийся Ибрагимкул схватился за ружье. Он сразу смекнул, что случилось. «Попался, чертов медведь!» — злорадно подумал он, взводя курок.
Второй малец, вжавшись в землю, молчал. Грудка его судорожно вздымалась и опадала. В полном остолбенении он не знал, что ему делать. А приятель не подавал голоса.