Бесполезен оказался и опыт маскировочного окрашивания (вместе со всей эскадрой 1895 г. в Чифу) крейсера "Рывда", на котором Н.М. Бухвостов в 1894-1897гг. был старшим офицером. Не мог же он не помнить собственного участия в предоставленном тогда каждому кораблю выборе наиболее эффективного цвета окраски. Тогда, в частности, как после войны писал граф А.П. Капнист (1871-1918), едва ли не лучшим и самым дешевым цветом оказался цвет, получившийся на канонерской лодке "Отважный". На ней прежний черный борт покрыли легким слоем жидких белил. "Даже с расстояния 2-3 каб., – писал А.П. Капнист, – корабль этот скрывался во мраке ночи, сверх того, борт его не блестел под лучами прожекторов, что, насколько я помню, было с "Владимиром Мономахом"". Сам же "Мономах" под командованием З.П. Рожественского был окрашен также в удачный "серо-зеленый цвет под мокрую парусину". Не увлекла их и идея камуфляжной окраски, высказанная в приказе С.О. Макарова (о полезности "плохой окраски") и уже в явном виде сформулированная свидетелем сборов 2-й эскадры вице-адмиралом К.П. Кузьмичем. Только в 1903 г. вернувшийся из Порта-Артура младший флагман 1-й эскадры, он в послевоенных ответах на вопросы ГМШ в 1906 г. замечал, что "нет необходимости заботиться о безукоризненном однообразном цвете, так как присутствие пятен затрудняет неприятелем нахождение ватерлинии".
Но никто не нашел нужным поинтересоваться во время войны мнением вчерашнего тихоокеанца. Все были "сами с усами". И оба прежние командира победной экспедиции 1895 г. свой удачный боевой опыт и своего наставника С.О. Макарова вспоминать не захотели. Оба оказались в плену того неподдающегося объяснению "затмения", которое, по словам Н.О. Эссена, владело в Порт- Артуре новоиспеченным адмиралом Р.Н. Виреном. История многих стран отмечена подобными затмениями, при которых люди, наделенные властью, оказывались неспособными выполнить возложенные на них обязанности. Но только в самодержавной России этих затмений происходило несравненно больше.
Причины этих "затмений" не удается объяснить ни "тайной русской души", ни властью рутины, ни даже, как это думается одному из "новых русских историков", – "кризисом управления". Кризис – явление временное, "затмения" же преследовали российскую власть постоянно. А потому, видимо, и причины всех этих "затмений" надо искать в тех постоянно действовавших факторах, сопровождавших всю историю России от Петра Великого до наших дней. И состояли они, как подсказывает общая история, в стойких традициях рабского общественного устройства, которое перетекало в режим открытой политической реакции. Мало кто мог избежать той печати нравственной ущербности, которую накладывал на людей этот режим. Преобладали и продвигались по службе откровенные конформисты – от капитана 2 ранга А.Н. Скаловского (1852-?)-опровергателя предложения И.Ф. Лихачева об учреждении МГШ-до обозначенных здесь их превосходительств и генерал-адъютантов.
Сделавшиеся по выбору судьбы и прихоти императора главными героями войны 1904-1905 гг., они, к несчастью России, оказались фатально непригодными для этой роли. Казалось бы, каждый, кому дороги были честь и слава России, не мог не соразмерить ход работ в Петербурге и Кронштадте с событиями столь же стремительно утекавших дней осады Порт-Артура. Здесь в скандальной ситуации оказался третий главный герой войны – "Его превосходительство, генерал-адъютант, наместник Его Императорского величества на Дальнем Востоке и Главнокомандующий" адмирал Е.И. Алексеев.
Избранный им на должность начальника эскадры, верный начальник штаба контр-адмирал В.К. Витгефт обнаружил оказавшийся совершенно непреодолимым синдром нежелания воевать, о котором, как о факте очевидном, писал участник обороны крепости лейтенант А.П. Штер. Исключительно по вине адмирала был утрачен небывалый подъем энергии, достигнутый в пору командования флотом С.О. Макарова. Остался неиспользованным шанс разгромить блокирующий отряд японского флота 2 мая 1904 г., когда гибельные повреждения от мин заградителя "Амура" получили два японских броненосца "Хатсусе" и "Яшима". Не помешав японской высадке в Бицзиво и позволив японцам захватить Цзинчьжоуский перешеек, флот оказался перед неизбежно ожидавшим его истреблением огнем японских осадных батарей. Но "флотоводец" В.К. Витгефт отказался использовать шанс на прорыв во Владивосток 10 июня и упустил возможность этого прорыва в бою 28 июля 1904 г.
Вовсе не безнадежно поврежденный "Цесаревич" оказался в Циндао, где получил повеление императора разоружиться. Словно бы располагая неисчислимым множеством крейсеров и броненосцев, самодержец, не моргнув, вместе с "Цесаревичем" вычеркнул из войны еще два крейсера: "Диана" (в Сайгоне) и "Аскольд" (в Шанхае). Если о "Цесаревиче" надо было вести неприятные переговоры с кузеном Вилли, то двум крейсерам разоружение вовсе не грозило, и особенно значительного ремонта, мешавшего вступить в бой, корабли не требовали. Приходится предполагать, что корабли, как и операции крейсеров в океанах, были бездумно принесены в жертву примитивным политическим расчетам: стремлением угодить Европе и избежать нареканий в отступлении от международного права. Эта наивная демонстрация приобщенности царизма к европейской "нравственности" должна была, по замыслу петербургских политиков, помочь дипломатическому и правовому обеспечению похода 2-й эскадры. За это русским, как выразился один общественный деятель, было временно позволено числиться в Европе европейцами. Хитрость, шитая белыми нитками, оказалась бесплодной: весь поход эскадры, особенно после "гулльского инцидента", проходил под гнетом жесткого дипломатического давления со стороны Англии – тогдашней союзницы Японии.
После боя 28 июля 1904 г. еще недавно грозная Порт-Артурская эскадра превратилась в "отряд броненосцев и крейсеров" под командованием бездарного новоиспеченного контр-адмирала Р.Н. Вирена. Сделавшись ярым "оборонцем" Порт-Артура, он ни в какую не хотел спасать флот прорывом во Владивосток. Судьба кораблей по существу была решена. И в Петербурге власти почему-то не решались категорически потребовать непременного прорыва кораблей для их спасения во Владивосток или южные нейтральные порты, лишь делали вид, что эскадра З.П. Рожественского успеет соединиться с остатками флота ранее, чем они будут расстреляны в гавани огнем осадных 280-мм мортир.
Миновал и без того уже безнадежно запоздалый срок подготовки кораблей – 1 июля. Прошло 15 июля, наступал август, а власть в Петербурге продолжала проявлять удивительную заторможенность мысли и действия.
Представляя все с большей ясностью причины этой заторможенности – от "искалеченных броненосцев" в 1898 г. до фактического провала ускоренной достройки кораблей в 1904 г. (это по существу подтвердил в своих показаниях Ф.К. Авелан), остается лишь указать на приводящие в изумление бескрайние пределы той расточительности, до которой рассчитывала дойти бюрократия. Блистательно провалив всю предвоенную подготовку (и особенно 1903-й год), она с полной безмятежностью по весне 1905 г. рассчитывала, "списав" все ранее имевшиеся силы, начать войну сначала. Для этого сухопутное командование, не уступая в бездарности морскому, планировало сформировать Вторую армию, для взаимодействия с которой и посылалась теперь уже не спешившая Вторая эскадра. Кроме того, под шпицем, войдя во вкус авантюр, уже лелеяли замыслы формирования Третьей эскадры. Фактором заторможенности могли стать и охватившие семью императора ожидания, а затем и счастье состоявшегося 30 июля 1904 г. рождения наследника престола.
По случаю его рождения несказанной милостью был отмечен и флот. Приказом по морскому ведомству № 159 от 11 августа за подписью генерал-адмирала Алексея объявлялось, что в честь рождения наследника и "по всемилостивейшему вниманию к постоянному ближайшему участию инженер-механиков флота в строевой суровой службе и боевым их заслугам" государь император "высочайше повелеть соизволил" вернуть механикам общеустановленные офицерские чины (фактическое переименование механиков состоялось только в 1905 г., а корабельных инженеров в 1907 г. – Авт.). В этот же день (после осмотра на Кронштадтском рейде броненосца "Князь Суворов") государь император "провел в Петергофе" весьма секретное совещание, на котором фактически была решена судьба обеих Тихоокеанских эскадр: уже рассеивавшейся Первой и только еще готовившейся к походу Второй. Как видно из показаний Ф.К. Авелана в следственной комиссии, "делопроизводителя на этом совещании не было, и журнала или его протокола составлено не было". Демонстрируя крайнюю забывчивость, адмирал мог лишь сообщить об отказе З.П. Рожественского от включения в состав эскадры броненосцев типа "Адмирал Ушаков", но не мог вспомнить, какое мнение он сам и военный министр В.В. Сахаров высказывали относительно обоснованности выхода 2-й эскадры и ее шансов дойти до Порт-Артура ранее его возможного захвата японцами.
Между тем в официальной истории с определенностью говорится, что настояния З.П. Рожественского о немедленном выходе эскадры были поддержаны Управляющим, который указал "на успешность переговоров о покупке чилийских и аргентинских судов и на убыточность для казны роспуска всех зафрахтованных угольщиков. В итоге выход был назначен на осень 1904 г. в том расчете, что на Мадагаскаре к эскадре присоединяется семь будто бы покупаемых крейсеров. С учетом же ледовой обстановки у Владивостока и с расчетом времени на эскадренную подготовку выход был отложен на полтора месяца, чтобы эскадра могла появиться у Владивостока в марте 1905 г. Получалось, совещанием 10 (или 11) августа эскадру в Порт-Артуре уже "списали". Но Ф.К. Авелан такого признания сделать не может и в своих показаниях пишет, что "при уходе 2-й эскадры из России у меня лично не было уверенности, что Порт-Артур продержится до прихода в Тихий океан 2-й эскадры и что первая эскадра к этому времени будет еще существовать, но все же я считал это возможным".
Из еще более уклончивых и иезуитски изворотливых показаний З.П. Рожественского (их давно бы следовало как бесценный исторический документ опубликовать полностью) с непреложностью явствовало, что в проигрыше Цусимского сражения целиком виноваты команды, офицеры и командиры его кораблей вместе с флагманами, а в изначальном планировании всей операции в августе 1904 г. и в недоставке на эскадру в пути практических боеприпасов – "высшее начальство". Вопреки признанию Ф.К. Авелана о полновластной и исключительно секретной разработке всех планов З.П. Рожесгвенским, он в своих показаниях пишет, что "предначертания для пользования второй эскадрой на театре военных действий имели исходить не от меня". Так адмирал искусно подводил комиссию к разработанному им в плену принципу разделения ответственности, согласно которому его задача состояла только в том, чтобы привести эскадру на театр военных действий. За боевое же ее использование отвечать должны были более высокопоставленные чины, сидевшие в С.-Петербурге.
Из его ответов на вопросы комиссии следовало, что совещание отказалось даже от обсуждения будто бы составленных им планов соединения Второй эскадры с остатками Первой или самостоятельных действий в случае ее полной гибели. Ожидалось, что это будет возможно благодаря тому урону, который в случае своей гибели русская Порт-Артурская эскадра должна была нанести японскому флоту. Но, поскольку планы эти не осуществились, адмирал в показаниях написал, что по этой причине не считает "позволительным излагать их в настоящее время". Подробностей же достройки кораблей и снаряжения эскадры, которыми следственная комиссия почему-то не интересовалось, оба "превосходительства" и вовсе не касались. Превыше их сил было признание своей вины за крах энергично, казалось бы, развернутой достройки кораблей в начале войны, за провал всей Цусимской операции и за многое другое, о чем автор уже говорил в своих книгах и о чем заставляют задумываться новые факты, приведенные в настоящей работе.
Но все это станет понятным много позднее. Пока же грозный адмирал, не забывая о сервизах, личных удобствах (устройство дамы сердца в роли сестры милосердия на госпитальном "Орле") и престиже своей власти подстегивал эскадру. Рапортом от 1 августа № 1359, адресованным командующему флотом в Тихом океане (получен в штабе 30 августа 1904 г.), З.П. Рожественский доносил о том, что "согласно приказа (вечный нестареющий оборот речи бюрократии – Авт.) Главного командира флота и портов Балтийского моря от 28 июля с. г. за № 415, он в командование вверенной ему эскадрой вступил и "сего числа свой флаг на эскадренном броненосце "Князь Суворов" поднял". Числилось в ней 7 броненосцев, 5 крейсеров 1 ранга ("Адмирал Нахимов", "Аврора", "Дмитрий Донской", "Олег", "Светлана"), два крейсера 2 ранга ("Алмаз" и "Жемчуг"), 7 миноносцев и 3 транспорта ("Камчатка", "Иртыш", "Анадырь"). Вместе с собственными штатными чинами – 77 человек и штабами двух младших флагманов – 56 человек, всего в эскадре насчитывалось 10 113 человек.
33. Государь изъявляет особое удовольствие
Снова и снова обращаясь к волнующим,.как и вся его книга, строкам В.П. Костенко о завершающих днях достройки и вооружения серии "Бородино", нельзя вместе с ним не проникнуться и его признанием в привязанности и сродненности со своим кораблем, броненосцем "Орел". Это чувство любви к кораблю – одно из самых непознаваемых в человеческой психике.
Неутомимый странник в бескрайних просторах морей и океанов, вечный борец с коварством двух стихий на границе воздушного и водного океанов, роскошная гостиница, огромное вместилище грузов или носитель самого мощного оружия, – корабль во все времена будет оставаться самым впечатляющим и масштабным творением человеческого гения. Ни с чем не сравнимо то чувство особой душевной близости к кораблю, которому человек, ступая на его палубу над зыбкой и коварной бездонностью вод, доверяет охрану и сбережение своей жизни. Особо доверительны отношения с кораблем у человека, который своими руками его строил.
Из всех этих неполных, трудноуловимых и по-разному сочетающихся обстоятельств и рождается то острое чувство сродненности со своим кораблем, которое не оставляет человека во всю его последующую жизнь. Об этом чувстве, возникающем даже при непродолжительном плавании на корабле, вспоминал А.Н. Крылов. Это чувство автор сохраняет не только к кораблям, в постройке которых он участвовал на заводах Феодосии и Ленинграда (крейсер "Варяг", рефрижератор "Актюбинск", СПК "Стрела-1", "Стрела-2" и другие), но и к кораблям своей юности – подводной лодке С-348, плавучей базе "Василий Путинцев", научно-промысловом судне "Одиссей". Испытывает он его и к кораблям, о которых судьба послала ему счастье написать историко-технические монографии. Об этом чувстве пишут автору читатели его книг. Это же чувство, спустя 50 лет после описываемых событий, позволило В.П. Костенко вспоминать о своем корабле в следующих словах неугасавших любви и преданности: "Придя по окончании дневных работ в свою каюту, я вдруг почувствовал себя частицей этого корабля, с которым я сроднился за три года учебы и напряженной работы в Кронштадте. Он стал мне дорог, наш "Орел""…
Мне становится понятной привязанность моряка к палубе своего корабля, которая годами может заменять ему твердую землю. Недаром за долгие годы плавания корабль начинает казаться его обитателям живым существом со своим характером, привычками и капризами. Вот и сейчас, сидя за письменным столом, я вкушаю сладость изолированного покоя, я отдаюсь потоку мыслей, перебираю дневные впечатления, но в то же время ощущаю, что корабль живет, его металлический корпус передает самые отдаленные звуки и вибрации…".
Понятно, что в эти минуты истинной возвышенности души могут показаться неуместными какие-либо критические замечания, видимо, им в книге не находится должного места. Ничем не греша против своего восприятия тех дней, В.П. Костенко с чистой душой передает картину триумфального шествия "Орла" при первом выходе на пробу машин 25 августа сквозь растянувшийся на пять миль строй двух эскадр. "Какой внушительный вид имеют наши новые броненосцы типа "Суворов". Они необычайно высокобортные, поражают обилием надстроек, высокими многоэтажными мостиками и числом орудийных башен. Но при всем том пропорции их корпусов, толстые и высокие дымовые трубы, многочисленные мостики и мачты, увенчаные боевыми марсами, создают впечатление грозной боевой мощи".
Замечания о проекте в книге последовали гораздо позже, но и они в полной мере не были критическими. Сожалеть приходится и о бесспорно трагической недоговоренности книги о главном. Это главное – оценка той фантастической задержки готовности кораблей в продолжение шести лет их постройки и той еще более фантастической потери времени, которое не было употреблено на экстренную достройку кораблей и введение в строй весте с ними "Славы". Немыслимой и противоестественной кажется обстановка тех неторопливых, едва ли не нарочито затягивавшихся сборов эскадры в дни, когда она, пусть уже и потеряв месяц, должна была спешить в Порт- Артур. Оставались последние утекающие мгновения истории, когда еще можно было спасти эскадру от гибели и повернуть ход войны. Но обо всех этих недомолвках и недоговоренности в величайшей в истории флота и всей России трагедии неиспользованных возможностей В.П. Костенко не высказался. Скорее всего, потому, что этого не допускали время и условия тех лет. Молчат о них мемуары и документы.
И тем ценнее признание, которое сам того не ведая "его превосходительство" Федор Карлович сделал в начале своих показаний в следственной комиссии. Из них следовало, что меры по ускорению достройки кораблей, будто бы предпринятые властью в феврале 1904 г., должны были приблизить их готовность к новому сроку (его Ф.К. Авелан благоразумно не называл) вместо прежних, когда корабли "в большинстве должны были осенью 1904 г. лишь начинать свои приемные испытания". И получалось, что все эти будто бы деятельно принятые меры дали почти что нулевой результат.
Эскадра З.П. Рожественского была готова к плаванию той же предполагавшейся ранее осенью-в сентябре 1904 г. По свидетельству В.П. Костенко, "Князь Суворов", несмотря на развевавшийся на нем флаг З.П. Рожественского, только 18 августа провел испытание башен стрельбой, но еще долго не переставали подходить к его борту портовые буксиры с партиями занятых недоделками рабочих Балтийского завода. Приемных же испытаний машин корабль и вовсе не производил. Решено было признать достаточными заводские испытания, состоявшиеся 27 июля.
Это решение еще можно было как-то оправдать – порукой успеха могли быть испытания, которые еще в 1903 г. провел однотипный "Император Александр III". В ином положении был "Бородино", за надежность машин которого существовали немалые опасения. Во время заводских испытаний 24 июля на корабле, повторив аварию "Цесаревича", произошла поломка эксцентрика цилиндра высокого давления (ЦВД) левой машины. Докладом об этом Главный инспектор механической части генерал-лейтенант Н.Г. Нозиков 27 июля объяснял поломку недосмотром за системой смазки эксцентрика и бугеля, отчего повреждение следует относить "более к случайности, чем к конструктивным недостаткам".
В то же время весьма уклончиво пришлось признать, что оказывается, на "Цесаревиче" и "Бородино" поломки были обусловлены именно конструктивным дефектом. Это следовало из объяснения, что на других броненосцах эскадры имеется "обыкновенный золотниковый привод с кулисами", который поломок, подобным происходивших на "Цесаревиче", вызывать не может. Поэтому заказать комплект запасных эксцентриков ("с несколько утолщенными ребрами") надо только на "Бородино". Иначе говоря, за близорукость МТК, убежденного в совершенстве французской машины, расплачиваться теперь приходится флоту и Франко-Русскому заводу. Напомнить МТК о его непростительном просчете было, понятно, некому. Ничего об этом не ведавший Ф.К. Авелан 28 июля согласился с предложением подстраховавшегося задним числом МТК заказать утолщенные эксцентрики на обе машины "Бородино", т.е. снабдить его вдвое (8 шт.) увеличенным комплектом по сравнению с "Цесаревичем". Не желая, очевидно, портить отношения с МТК, завод заказ с готовностью принял. Совместный промах 1898 г. был благополучно "замазан". Но этим дело не кончилось.
Несказанно велик и явно неподъемен был груз забот, который по крайней самонадеянности взвалил на себя З.П. Рожественский. Все он решал единолично: формирование, достройка, снаряжение и комплектование кораблей эскадры (как он отбирал офицеров, рассказывал в "Цусиме" А.С. Новиков-Прибой), разработку планов операции, заключение контрактов и согласование маршрутов доставки в пути для эскадры угля западными фирмами, организацию службы и боевой подготовки на кораблях эскадры, переписку по всем этим вопросам с учреждениями морского ведомства и высшими властями. И, наконец, в построении особого, настойчиво им насаждавшегося, безоговорочного престижа личной власти. Той самой, которая сделала возможными все те безобразия, описанные в "Цусиме", явления крайнего самодурства и истерии, которые в конечном счете и привели эскадру к катастрофе.
Лейтенант Н.В. Юнг с женой. Нагасаки, 1882 г.
Колоритный образчик методов, касавшихся власти, явила инициатива адмирала о смещении капитана парохода "Орел" 9 июля 1904 г. Конфиденциальным рапортом № 861 З.П. Рожественский требовал от Управляющего полного содействия в установлении "твердой власти командующего эскадрой в необычайных обстоятельствах предстоящего плавания".
Это содействие Ф.К. Авелан должен был подтвердить согласием на задуманное командующим смещение с должности командира госпитального парохода "Орел", капитана 2 ранга А.М. Шейх-Ашири. Капитан был уличен в приеме на пароход (с согласия главного доктора) своей любовницы (так полагал З.П. Рожественский) или гражданской жены ("дамы из общества, вполне интеллигентной" – так думали в Добровольном флоте) в качестве сестры милосердия. Не гнушаясь передергиванием фактов, З.П. Рожественский в предшествовавшем рапорте от 29 июня № 681 приводил вымышленное мнение старшего доктора "Орла", будто бы состоявшего в конфликте с капитаном и якобы оценивавшего его поведение как "заведение интриг с подкладкой распутства". Сведения эти не подтвердились, виновница устроенного З.П. Рожественским скандала уже числилась на пароходе в штате сестер, репутация капитана в Добровольном флоте была безукоризненной. Но командующий, считая отказ в смещении капитана нетерпимым умалением авторитета своей власти, стоял на своем. Капитан, считал он, "не может оставаться командиром судна, причисленного к эскадре, уже по одному тому, что по его поводу произведено расследование и таковое признано неосновательным".