Второй приговор подготовил епископ без чьей-либо помощи, он касался содомии, колдовства и осквернения церкви. В нем были использованы почти идентичные формулировки, и назначалось такое же наказание.
Жиль выслушал все, низко склонив голову. По окончании чтения епископ и инквизитор обратились к нему со словами: «Теперь, когда вы питаете отвращение к вашим злодеяниям, хотели бы вы вновь быть допущены в лоно нашей матери Церкви?»
Маршал принялся горячо молить их об этом, и они отменили наказание отлучением от Церкви и разрешили ему причащаться. Этим закончился церковный суд. Обвиняемый был уличен в свершенных преступлениях, приговор объявлен, но смягчен благодаря раскаянию маршала. Теперь дело было за светским судом.
Епископ и инквизитор передали дело гражданскому суду, и тот, исходя из числа зверских убийств, приговорил Жиля к смертной казни и к конфискации всего имущества. Виселица и костер ждали также Прелати и других его сообщников.
— Поблагодарите Господа нашего, — призвал Пьер де л’Оспиталь, который председательствовал на гражданском судебном разбирательстве, — и готовьтесь умереть с миром в душе, раскаявшись в столь тяжких преступлениях!
Но это увещевание было излишним.
Жиль без страха смотрел в лицо смерти. Он жадно, униженно надеялся на милосердие Спасителя, он стремился искупить земными страданиями свою вину и в огне костра избавиться от посмертных вечных мук.
Вдали от своих замков, в заключении он углубился в себя и ужаснулся скопищам грязи, которые на протяжении столь долгого времени питали сточные воды, омывавшие Тиффог и Машекуль, ставшие настоящими бойнями. Рыдая, он склонился над собой, не надеясь разгрести горы гнусных наслоений. И вдруг его душа, пораженная явленной ему милостью, содрогнувшаяся от омерзения, возродилась. Он омыл ее слезами, осушил огнем молитв, жаром безумных порывов. Кровавый содомит умер, и сподвижник Жанны д’Арк воскрес, его открытая мистицизму душа потянулась к Богу, прославляя его, изливаясь потоками слез.
Потом он вспомнил о своих друзьях, ему хотелось, чтобы и они умерли в просветленном состоянии души. Он обратился к епископу Нанта с просьбой, чтобы их казнили одновременно с ним, не раньше и не позже. Он заявил, что считает себя наиболее виновным из всех, осужденных на смерть, и что он должен ободрить других перед тем, как они взойдут на костер, и уверить их в том, что они будут спасены.
Иоанн де Малеструа обещал ему выполнить его просьбу.
«И вот что любопытно, — Дюрталь отложил перо, чтобы закурить, — ведь…»
Едва слышно звякнул звонок. Вошла мадам Шантелув.
Она объяснила, что поднялась всего на минутку, что ее ждет экипаж.
— Сегодня вечером будьте готовы, — сказала она. — Я зайду за вами в девять. А сейчас мне нужно, чтобы вы составили бумагу, примерно такую, как эта…
И она протянула ему сложенный лист.
Он развернул записку и прочел:
«Заявляю, что все написанное и сказанное мной о Черной Мессе, о священнике, отслужившем ее, о месте, в котором она якобы состоялась, о людях, встреченных мной там, — чистая выдумка. Я настаиваю на том, что все мои рассказы всего лишь плод фантазии и что в них нет ни слова правды».
— Это сочинил Докр? — спросил Дюрталь, разглядывая мелкий, угловатый, немного вычурный агрессивный почерк.
— Да. Он требует, чтобы это заявление было облечено в форму письма и обращено к тому лицу, которое согласилось вам помочь. Дату ставить не нужно.
— Неужели этот ваш каноник боится меня?
— Но, черт побери, вы пишете книги!
— Что-то мне это не очень нравится, — пробурчал Дюрталь. — А если я откажусь?
— Вы не увидите Черной Мессы.
Любопытство помогло преодолеть омерзение, и Дюрталь сочинил письмо, подписал его и отдал мадам Шантелув.
— И где же все будет происходить?
— На улице Оливье-де-Сер.
— А где это?
— Недалеко от улицы де Вожирар.
— Докр остановился там?
— Нет. Мы пойдем в дом, принадлежащий друзьям Докра. Если можно, продолжим допрос немного позже, я очень спешу. Не забудьте, в девять…