— Аминь, — пропели кристально-чистые голоса.
Дюрталь внимательно выслушал поток проклятий и оскорблений. После того как недостойный священник замолк, на некоторое время воцарилось молчание. Дым от кадил поднимался к сводам часовни. Женщины, молча внимавшие священнику, пришли в движение. Каноник обернулся к своей пастве и широким жестом благословил всех левой рукой.
Внезапно певчие зазвонили в колокольчики.
Вероятно, это был сигнал, заслышав его, женщины стали кататься по ковру, устилавшему пол. Одна из них, словно подброшенная невидимой пружиной, бросилась на живот, колотя ногами, другая, пораженная внезапным косоглазием, закудахтала, потом, онемев, так и стояла с отвисшей челюстью, высунув язык. Третья, мертвенно-бледная, раздувшаяся, с расширенными зрачками, уронила голову на грудь, затем рывком выпрямилась и принялась царапать ногтями свою шею; четвертая легла на спину, задрала юбку, оголила живот, вспухший, огромный, гримасничая, высунула белый язык, рваный по краям, да так и не смогла убрать его обратно в залитый кровью рот, пропаханный окрасившимися в красный цвет зубами.
Дюрталь привстал, чтобы лучше видеть происходящее. Его взгляд упал на каноника Докра, стоявшего в отдалении.
Скрестив руки на груди, он созерцал Христа и извергал на него оскорбления, надрываясь, осыпал его изощренными ругательствами, уместными лишь в устах пьяного возницы. Один из певчих стоял перед ним на коленях спиной к алтарю. Дрожь прошла по телу священника. Он торжественно произнес чуть прерывающимся голосом: «Воистину это тело мое!», затем вместо того, чтобы пасть на колени перед священным телом, повернулся к своей аудитории. Его лицо налилось кровью, по нему струился пот, взгляд потерянно шарил в пустоте.
Он пошатнулся. Двое певчих подняли полы его рясы, открывая взорам его живот. Облатки, которые он держал перед собой, поруганные и оскверненные, посыпались на ступеньки.
Дюрталь содрогнулся. Ветер безумия ворвался в часовню. Истерика скручивала женщин одну за другой. Певчие курили фимиам вокруг нагого жреца, женщины набросились на облатки и, рухнув на живот, тут же, у подножия алтаря, рвали на части Божественную Плоть, царапали и кусали ее.
Одна женщина опустилась на корточки над распятием с раздирающим душу смехом и закричала: «Мой священник! мой священник!» Какая-то старуха рвала на себе волосы, прыгала, выделывала пируэты, крутилась вокруг себя на одной ноге, в конце концов плюхнулась рядом с девушкой, которая билась в конвульсиях у стены, из ее рта вырывались проклятия в фонтанах пенистой слюны, по лицу текли слезы. Сквозь дымку Дюрталь разглядел рога, торчащие из головного убора Докра. Каноник, сидя на полу, брызгая слюной, пережевывал пресный хлеб и, выплюнув его, протирал им свое тело, а затем раздавал женщинам, которые, громко голося, накидывались на мякиш, падая друг на друга, толкаясь.
Вокруг облаток вырастали шалаши из тел. В этой парилке бесновались проститутки и сумасшедшие. Певчие совокуплялись с мужчинами, хозяйка дома, растерзанная, поднялась к алтарю, одной рукой отодрала часть фигуры Христа от распятия, а другой схватила потир и попрала его босыми ногами. В глубине часовни до сих пор неподвижно стоявший ребенок вдруг наклонился вперед и взвыл, точно взбесившаяся собака.
Задохнувшись, почувствовав подступившую дурноту, Дюрталь решил спастись бегством. Он поискал глазами Гиацинту, но ее не было рядом. В конце концов он приметил ее рядом с каноником. Перешагивая через тела, он пробрался к ней. Ее ноздри раздувались, она жадно вдыхала испарения, исходившие от тел.
— Пахнет шабашем! — сквозь зубы едва слышно проговорила она.
— Так вы идете или нет?
Она очнулась и после некоторого колебания молча последовала за ним.
Ему пришлось поработать локтями, расшвыривая ощерившихся женщин. Он вытолкнул мадам Шантелув за дверь, они пересекли двор, еще один коридор, прихожую; закуток консьержки был пуст. Дюрталь дернул за веревку и очутился на улице.
Он глотал воздух, заполняя им легкие. Гиацинта застыла поодаль, прислонившись к стене.
Он взглянул на нее.
— Признайтесь, вам хочется вернуться туда? — В его голосе проскользнуло презрение.
— Нет, — с усилием выговорила она. — Я чувствую себя разбитой. Я словно в дурмане. Мне нужен глоток воды, чтобы прийти в себя.
Она двинулась вверх по улице, опираясь на Дюрталя, направляясь к лавке торговца вином.
Это было весьма сомнительное заведение. В крохотном помещении стояли деревянные столы и скамьи, рядом с цинковым прилавком оборудовано место для игры в кости, в глубине расставлены фиолетовые жбаны и кувшины. У самого потолка мигал газовый рожок. Землекопы играли в карты, заслышав шаги, они обернулись, странно ухмыляясь. Хозяин лавки вынул изо рта трубку и сплюнул на землю. Казалось, его нисколько не удивляет появление элегантной дамы в его логове. Дюрталь готов был поклясться, что заметил, как тот перемигнулся с мадам Шантелув.
Хозяин лавки зажег свечу и шепнул на ухо Дюрталю:
— Месье, вам не стоит оставаться здесь, с этими людьми. Я провожу вас в комнату, где никто вас не потревожит.
— Ну вот, — проворчал Дюрталь, поднимаясь по лестнице, — столько суеты ради стакана воды.
Но она уже переступила порог комнаты, заваленной разорванной, покрывшейся плесенью бумагой; к стенам были прикреплены шпильками вырезанные из иллюстрированных журналов картинки, неплотно прилегавшие выщербленные плитки покрывали пол. Меблировка состояла из прогнутой кровати без полога, стола и двух стульев. Картину дополняли таз и кувшин с отбитым горлышком.
Хозяин принес графин с водкой, два стакана, сахар. Затем он спустился вниз. В ее глазах вспыхнуло безумие, она обвила руками Дюрталя.
— А! Нет, — прорычал он, поняв, что попал в западню, — с меня хватит! И потом, уже поздно, вас ждет муж, вам пора домой!
Она не слушала его.
— Я хочу тебя, — сказала она, не обращая внимания на его протесты.
Она поспешно разделась, бросила свое платье на пол, сорвала покрывало с устрашающего ложа, задрала рубашку и, упав на спину, потерлась о грубую шершавую простыню, млея от удовольствия.