В тот день все происходило с особой торжественностью. Зал заседаний Трибунала был набит, толпа заполонила лестницы, двор, прилегающие к зданию улочки, преградила дороги. Со всей округи пришли крестьяне, чтобы посмотреть на чудовище, одного имени которого было достаточно, чтобы задвигались тяжелые запоры, укрывая в домах трепещущих, плачущих женщин.
Трибунал собрался в полном составе. Даже те, кто обычно искал себе замену, не выдерживая долгих заседаний, были на своих местах.
Зал был просторный, мрачный, стрельчатые колонны, обновленные понизу, упирались в арки сводов, соединяясь в одной точке, образуя нечто, напоминающее митру. Через узкие ячейки сеток просачивался хмурый день. Лазурный потолок словно потемнел, и рассыпанные по нему звезды, мерцавшие с высоты, казались крохотными булавочными головками. В сумеречном свете выделялся силуэт судьи в горностаевой мантии, украшенной нашивками, похожими на большие белые игральные кости, усыпанные темными крапинками.
Внезапно раздались резкие звуки труб, зал осветился, и вошли епископы. Вспыхнуло золото митр, пламя рубинов лизало накидки. Они молча прошествовали по залу, закованные в тяжелое облачение. Широкие мантии напоминали колокола, подтаявшие спереди. Перевязь из зеленоватой ткани крепилась с посохом.
От них исходило свечение, словно от углей, на которые дуют, чахлое октябрьское солнце оживало в огненных лучах, и искры разлетались по залу, замирали над молчаливой толпой.
На фоне струящегося мерцания камней, золота и серебра одеяние других судей выглядело менее эффектно и не так бросалось в глаза. Судьи были в черном, Иоанн Блуин носил черно-белое платье. Шелковые сутаны, красные шерстяные плащи, алые капюшоны, отороченные мехом, — все казалось грубоватым и нескладным.
Епископы заняли свои места рядом с Иоанном де Малеструа и застыли. Иоанн де Малеструа восседал на высоком кресле, возвышаясь над всеми.
Ввели Жиля.
За одну ночь он постарел лет на двадцать. Он был бледен, щеки нервно подергивались, глаза сверкали из-под красных век.
Повинуясь приказу, он начал свою исповедь.
Глухим голосом, севшим от слез, он поведал о похищениях детей, о возбуждающих средствах, которые он использовал, об убийствах, насилиях. Его жертвы стояли у него перед глазами, он описывал их медленную или мгновенную агонию, их хрипы и стоны, признался в том, что погружал свои члены в теплый разверстый кишечник, вырывал сердце из раны лопнувшего, словно зрелый плод, тела.
Он встряхивал руками, будто пытался смахнуть капли крови, его невидящий взгляд скользил по пальцам.
В зале царило гробовое молчание, только изредка его прорезали короткие резкие крики, обезумевших, потерявших от ужаса сознание женщин, их тут же подхватывали и быстро выносили под открытое небо.
Казалось, он ничего не видит и не слышит, и никакие силы не смогли бы прервать страшный перечень преступлений.
Его голос стал зловещим. Он сорвал покров с самых гнусных злодеяний и приступил к рассказу о том, как ласкал детей перед тем, как перерезать им горло в момент доверчивого поцелуя.
Он не утаил ни малейшей подробности этих жутких сцен. Это произвело настолько сильное впечатление, что увенчанные золотом епископы побелели. Священники, закаленные жаркими исповедями, судьи, которых в эту эпоху сатанизма трудно было удивить даже самыми страшными признаниями, прелаты, уставшие изумляться злодеяниям, глубинам человеческого падения, перерождению души, осеняли себя крестным знамением, а Иоанн Малеструа встал и целомудренно прикрыл распятие.
Опустив головы, стиснув зубы, присутствующие слушали маршала. По его перекошенному лицу струился пот, он вперился взглядом в распятие с топорщившимся на мученическом венце покрывалом.
Жиль замолчал. Он исповедовался стоя, словно в тумане, он вспоминал, как бы обращаясь к самому себе, весь свой путь в бездну.
Но, когда он закончил, силы покинули его. Сотрясаясь от рыданий, он рухнул на колени и возопил: «Боже, смилуйся надо мной, даруй мне прощение!» В этом свирепом своенравном бароне, первом среди равных, не осталось и тени былого высокомерия. Он повернулся к народу и с плачем обратился к людям: «Я взываю к вам, к тем, кого я лишил детей! Помогите мне! Молитесь за меня!»
И тогда незапятнанный, светлый дух средневековья осенил зал.
Иоанн де Малеструа поднялся, приблизился к обвиняемому, в отчаянии бившемуся лбом о плиты, и поднял его. Сбросив с себя облик судьи, он остался священником, готовым обнять раскаявшегося грешника.
Стон пронесся по залу, когда Иоанн де Малеструа, прижав голову Жиля к своей груди, произнес: «Молись, дабы утих справедливый гнев Всевышнего! Плачь, и да омоют твои слезы грязь и безумием твоей души!»
И в едином порыве все опустились на колени и молились за убийцу.
Когда гул голосов затих, присутствующих охватило смятение. Толпа, измученная ужасом и жалостью, пришла в движение. Молчаливые члены Трибунала спешили закончить заседание.
Властным жестом прокурор призвал всех к тишине, остановил слезы.
Он заявил, что состав преступлений ясен, выслушаны свидетельства и вина доказана. Теперь суд готов вынести приговор в тот день, который будет назначен. Трибунал постановил собраться через два дня.
В указанный час Жак де Пенткетдик, член церковного суда Нанта, зачитал два приговора. Первый был представлен епископом и инквизитором. Он начинался так:
«Во имя Спасителя нашего Христа мы, Иоанн, епископ Нанта, и брат Иоанн Блуин, бакалавр богословия, принадлежащий к ордену доминиканцев, инквизитор епархии Нанта, на заседании Трибунала, перед ликом Господа нашего…»
Затем перечислялись преступления, подлежавшие церковному суду, и в заключение было сказано:
«Мы считаем, постановляем и объявляем, что ты, Жиль де Рэ, представший перед нашим Трибуналом, постыдно виновен в ереси, отступничестве, призывании демонов, и за твои преступления ты приговариваешься к отлучению от Церкви и другим карам, предусмотренным каноном».